Но весной 1929 года не вспоминали о Федоре Крюкове: да и ничьей фамилии конкретно не называли, иначе все бы быстро разъяснилось. Смешно и грустно читать многие высказывания критиков и читателей, которые публиковались на страницах газет и журналов того года.
Легко представить, что позволяли себе в разговорах между собой, если в газете «Читатель и писатель» утверждалось, что «военные эпизоды, оценка войны, философия войны взяты напрокат у Л. Толстого». В пейзажах Михаила Шолохова видели влияние Бунина, в описаниях быта – Мельникова-Печерского, в изображении офицерства – Куприна.
Литературовед Евдоксия Никитина, которая много лет спустя составляла «Автобиографию» Михаила Шолохова, в 1928 году увидела в романе «тяготение к стилистическим образцам дворянской литературы» и «зависимость от старых литературных традиций». Все эти высказывания привожу, чтобы показать, в какой литературной атмосфере тех лет родилось обвинение Михаила Шолохова в плагиате.
Тогда же, после выхода «Тихого Дона», многие критики и писатели дали роману заслуженную оценку. Так, нарком просвещения, известный литератор Анатолий Луначарский писал: «Это произведение напоминает лучшие явления русской литературы всех времен…».
Однако именно тогда пришлось испытать Михаилу Шолохову несправедливость современников – первую, но далеко не последнюю.
Если у кого-нибудь сложилось мнение о писателе как о баловне судьбы, которому все быстро и легко давалось, то оно глубоко ошибочное. Каждый шаг вперед требовал от него напряжения всех духовых и физических сил, преодоления препятствий.
У многих современников, ничего не знавших о Михаиле Шолохове, не укладывалось в сознании: «Как же так, только двадцать лет, а уже причисляют к классикам?». В редакциях, издательствах, литературных кружках стали поговаривать, что «Тихий Дон» написан неким убитым белым офицером, чья рукопись попала случайно в руки писателя. Откуда появился этот мифический «белый офицер» почему именно он, а не какой-нибудь другой человек, скажем, инженер или учитель? На этот вопрос писатель, редактор «Тихого Дона» и бывший сотрудник «Правды», Юрий Борисович Лукин, ответил мне так:
«Версий о плагиате было много, семь или восемь, назывался не только офицер, но и учитель то одной станицы, то другой, назывался даже тесть Шолохова, Петр Громославский, бывший станичный атаман. Я его хорошо помню, но он, кроме как о рыбалке, стерлядке, других тем не признавал, и тем более, никогда ничего не сочинял.
Михаил Александрович однажды мне рассказал, что. живя в Москве, посещал «Никитинские субботники», популярные в его годы литературные собрания, проводившиеся на квартире издательницы Евдоксии Никитиной. У нее собирались литераторы, художники, артисты, читались на этих вечерах и обсуждались стихи, рассказы. Так вот. на одном из заседаний этого литературного кружка Михаилу Шолохову, к тому времени, несмотря на молодость, литератору, успевшему опубликовать «Донские рассказы» и «Лазоревую степь», дали на просмотр рукопись одного из посетителей кружка, начинающего литератора, бывшего штабс-капитана царской армии. Рукопись оказалась слабая, Шолохов вскоре ее вернул автору, сделав критические замечания. Так вот этот забытый бывший штабс-капитан и дал повод к распространению выдумки о «белом офицере». Будь это так, Евдоксия Никитина, естественно, хорошо знавшая литературные возможности посетителя «Никитинских субботников», бывшего офицера, первой бы встала на его защиту. Однако же она этого не сделала, а написала одну из первых рецензий на «Тихий Дон»».
Так говорил мне Юрий Лукин.
Мнимый повод авторства «белого офицера» давала XI глава третьей части первого тома романа, написанная в форме дневника убитого молодого казака-офицера, недоучившегося московского студента. Его записную книжку подобрал Григорий Мелехов, передавший ее писарям. Обычный литературный прием, многие писатели прибегали к форме цитирования дневников героев.
«Имеет ли дневник документальную основу?» – спросил у Шолохова литературовед Прийма.
Я упоминал, что при содействии редактора «Журнала крестьянской молодежи» Н. Тришина Михаил Шолохов знакомился с дневниками участников контрреволюции, где описывались события гражданской войны. Но дневник в романе касается событий до начала мировой войны, жизни героя в довоенной Москве. Так вот, на поставленный вопрос литературоведа Шолохов ответил однозначно: «Нет. Это литературный вымысел, дневник, как вставная новелла, выполнил важную функцию в связке ряда событий и героев».
В авторском деле Шолохова, хранящемся в архиве Госиздата, я нашел относящуюся к апрелю 1929 года записку без подписи, разъясняющую суть мнимой проблемы.
«Комиссии по делу Шолохова, насколько мне известно, не было, поскольку и не было сколько-нибудь серьезных обвинений. Различные слухи пускались неизвестными личностями и ползли по городу, но ОТКРЫТО (подчеркнуто мною. – Л.К.) никто Шолохова в плагиате не обвинял, в «Рабочей газете» от 24 марта появилось открытое письмо знающих весь творческий путь Шолохова, его работу над материалами и категорически требующих привлечения к суду распространителей клеветы».
Да, много пришлось испытать Михаилу Шолохову в трудный для него 1929 год…
«Если бы я, – писал он Г.А. Борисову (Озимову), – взялся тебя поддерживать теми методами, какими в первые годы братья-писатели поддерживали меня, то ты бы загнулся через неделю».
Метод этот давний, испытанный: вымысел, сплетни, бездоказательные обвинения. Клевета.
Итак, претендентов на «Тихий Дон» было много.
Где брал Солженицын мнимые доказательства, чтобы «Тихий Дон» связывать с именем Федора Крюкова? Он ссылается на статьи из советской периодики.
В «Стремени» перепечатана из ростовской газеты статья Вл. Моложавенко под названием «Об одном незаслуженно забытом имени». Она появилась на страницах «Молота» 13 августа 1965 года. Газета пыталась привлечь внимание общественности к имени Ф.Д. Крюкова, ставила вопрос о необходимости переиздания его давних сочинений.
Автор «Молота» застал в живых тогда современников Федора Крюкова. На основании их воспоминаний дал картину последних дней жизни писателя, умершего при отступлении с Дона белой армии в начале 1920 года:
«В жарком тифозном бреду, когда удавалось на миг-другой взять себя в руки, укоризненно оглядывал станичников, сманивших его в эту нелегкую и ненужную дорогу, судорожно хватался за кованый сундучок с рукописями, умолял приглядеть: не было у него ни царских червонцев, ни другого богатства, кроме заветных бумаг. Словно чуял беду, и, наверное, не напрасно… Бесследно исчезли рукописи, а молва о Крюкове-отступнике в немалой степени способствовала тому, чтобы о нем долгие годы не вспоминали литературоведы и не издавали его книг».
Автор «Молота» напоминал землякам о забытом самобытном донском писателе, процитировал высказывания о нем таких авторитетов как М. Горький и В. Короленко, сослался на мнение русской дореволюционной литературной критики, признававшей Ф. Крюкова истинным писателем.
Федор Крюков предстает страдающим от сознания, что его литературное наследство, хранимое в «кованом сундучке», погибнет, сгорит в огне отступления, на которое его якобы подбили некие «станичники», склонившие бежать с Дона.
Почему бывший либеральный депутат Государственной Думы, литератор, чье творчество именно благодаря его демократизму ценил Максим Горький и другие русские писатели, оказался в стане белых, а не красных?
Опираясь на воспоминания современников-«станичников», Вл. Моложавенко пытается объяснить драму жизни якобы стремлением писателя на старости лет уйти от политики, заняться подзапущенным за годы гражданской войны личным хозяйством:
«Хозяйство это меня и погубило, заставило тронуться в отступление», – с горечью говорил перед кончиной Крюков станичникам.
Возможно, именно так писатель говорил, возможно, даже землей и скотом обзавелся.
Но «запустил хозяйство» по причинам, которые Вл. Моложавенко либо не знал, ограничившись воспоминаниями старожилов Дона, либо не посмел или не пожелал обнародовать, сконструировав еще одну фигуру умолчания.
Причины эти – политические. Сам Федор Крюков их никогда не скрывал, говорил и писал об этом публично неоднократно в 1918–1919 годах. Все силы отдавал борьбе с большевиками, захватившими власть в России.
«…Воззвания, листовки, обращения и указы Войскового Круга в большинстве своем принадлежат действительно моему перу, – говорил Федор Крюков 8 ноября 1919 года на заседании Войскового Круга. – Полагаю также, что ни в этих писаниях, ни в моей общественной и политической деятельности даже заведомо недобросовестный человек не может усмотреть признаков большевизма».
Это высказывание цитирую из статьи в «Советской России» (1966, 14 авг.), где дается другой портрет писателя, основанный не только на подобных цитатах, но и на воспоминаниях других современников, воссоздающих, на мой взгляд, правдивый образ идеолога-белогвардейца, ярого врага советской власти.
Громкая полемика вышестоящей газеты в Москве с нижестоящей газетой в Ростове возникла и приняла жесткие формы не только из-за разных точек зрения на забытого писателя, его литературное наследие. Суть – в другом.
В давней газетной полемике дважды упомянут «кованый сундучок» Ф. Д. Крюкова. В «Молоте» сообщалось, что вместе с ним бесследно исчезли рукописи. Какие?
Весной 1917 года Федор Крюков в письме с Дона в Петроград рассказывал:
«Завтра кончается казачий съезд… Хотя мне и угрожают тут оставить меня на какие-нибудь амплуа, но у меня пропала охота к начальствованию в данный момент, да и чувствую, что соскучился по литературе. Материалом наполнен до чрезвычайности. Попробую засесть». Но эти благие пожелания не исполнились; от амплуа, то есть должности, отказаться не удалось, писать пришлось указы, листовки, статьи…
В «Советской России» также заходит речь о «кованом сундучке», но в другом контексте:
«Между строк угадывается намек, что с кованым сундучком, за который судорожно хватался умирающий писатель, канул в Лету, по крайней мере, еще один «Тихий Дон». Эта мысль возникает у читателя, тем более, что дальше рассказывается, как простой казак Глазуновской станицы, будучи еще студентом, начал писать маленькие рассказы, подражая Чехову, а потом стал Глебом Успенским донского казачества».