II
Абрам передал коня коневоду и по ступенькам спустился в землянку. В проходе между высоких стен, сложенных из мешков с землей, пахло гнилью и земляной ржавчиной. В землянке на бревенчатых нарах в полутьме резались в карты. Рыжий длинноусый казак Сердинов сидел с краю, выпустив из ватных шаровар исподнюю клейменую рубаху, шевеля узловатыми пальцами разутых ног. На скрип хворостяных дверей, прикляченных ветками дуба, он повернул лохматую голову.
– Садись, Абрам, на мое место. Не везет мне ноне, греби ее мать! Две керенки проиграл да немецких марок восемь штук.
Тасуя сальную пухлую колоду, Меркулов, недавно произведенный в урядники, скороговоркой проговорил:
– Он ноне и гимнастерку проиграл. Видишь, растелешенный сидит.
– Брешешь, господин урядник! Я ее ишшо вчерась просадил.
– Сутра поднялась тревога, выбегали из землянок, а он в рубахе. Сотник мимо бежит, спрашивает: «Почему без рубахи?». «Сжег, – говорит, – цигаркой, один ожерелок остался».
Абрам с удивлением оглядел хохотавших казаков и медленно снял с плеча винтовку. Понемногу, очутившись в обычной обстановке, принюхавшись к спертому, сырому, пропитанному табачным дымом воздуху землянки, он стал приходить в себя от того неопределенного тяжелого, как угар, чувства недоумения и гнетущей тоски, которое охватило его после убийства немецкого солдата. Ему казалось, что если он сейчас скажет об этом казакам, так беспечно смеявшимся и игравшим в карты, то чувство это пройдет. Он нехотя сел на нары и, невидящими глазами глядя на карты, сказал:
– Зараз я германца пострелил…
Меркулов равнодушно взглянул на него и дал из-под исподу карту.
– Прикупишь?
– Давай… Должно, отбился от своих. Еду по лощине, глядь, а за кустом каска поблескивает. Я коня кинул в лощине, подполз к кусту, дальше нельзя, голощечина сажен на двадцать. Трошки полежал – вижу, руку из-за куста протянул и лопает в ежевишнике. Нащупал ягодку и опять жизни не подает. Тут конь заржал, он как прянет. Стрельнул в голову. Под козырьком, возле уха пуля прошла…
Меркулов, перегнувшись, заглянул Абраму в карты.
– Эге, станица, у тебя перебор. Двадцать три вышло.
– Подбег к нему, лежит на боку, губы в ежевике замазанные.
– При нем ничего не оказалось? – с любопытством спросил Сердинов.
– Ничего… – Абрам встал.
– Не будешь играть? – спросил Меркулов.
– Нет.
– Видать, тебе придется доигрывать, Сердинов.
– Во што ватные шаровары оценишь? Почти новые, два года назад получил. Носил лишь летом, а к зиме нам интендантство легкие выдавало.
– Домой их отошли. Бабы на бахче пугало обрядют.
– Гляди, урядник, посля жалеть будешь. Твой немец-то далеко лежит, Абрам? За труд не сочту, пойду, растелешу его.
Абрам, не отвечая, шагнул за дверь. В проходе столкнулся с Федотом Бодовсковым. Цепляясь шашкой об уступы мешков, махая руками, Федот почти бежал. Абрам посторонился, давая дорогу, но Федот ухватил его за пуговицу гимнастерки, зашептал, ворочая нездорово-желтыми белками глаз.
– Два полка дикой дивизии идут в тыл. Казаки гуторили, што с ними генерал Корнилов… Вот оно, зачинается!
– Куда идут?
– Чума их знает. Может, фронт бросают?
Абрам пристально поглядел на Федота: застывшая в недвижном потоке, словно вылитая из черного чугуна, борода Федота была в чудовищном беспорядке; глаза глядели на Абрама с голодной тоскливой жадностью.
– Может, фронт бросают? А? А мы тут сидим…
– Пойдем к четвертой сотне в землянки: может, узнаем.
Бодовсков повернулся и побежал по проходу, спотыкаясь и скользя ногами по осклизлой притертой земле. Четвертая сотня помещалась в офицерских землянках перед уходом брошенных немцами укрепленных траншей. Возле одной из них густо толпились высыпавшие наружу казаки. От толпы отделился молоденький хорунжий.
– Ермаков, второй сотни?
– Так точно.
– Вернитесь. Созовите казаков. Передайте в третью сотню. От вашей сотни кто избран в полковой ревком?
– Я.
– Тем лучше. Сделайте это поскорее и возвращайтесь.
– Што там такое, господин хорунжий? – выглядывая из-за плеча Абрама, спросил Федот.
– Получено какое-то распоряжение. Кажется, от генерала Корнилова и начальника нашей дивизии.
Хорунжий, поблескивая новенькой кожаной тужуркой, вклинился в толпу выцветших зеленых гимнастерок. Абрам послал Федота созвать вторую сотню, а сам подошел к группе казаков, разместившихся с кисетом над краями вырытой снарядом воронки. Сосредоточенно слюнявя цигарку, говорил председатель полкового комитета – казак Вешенской станицы – Чукарин.
– Нет и нет! Нам это дело не подходит. В Петрограде стоят казачьи части, и они отказываются выступать против рабочих и Советов. Мы не можем согласиться на предложение генерала Корнилова.
– В чем дело, станишники? – спросил Ермаков.
– Бумага пришла, – нехотя ответил один.
– Какая бумага?
– Приказ от начальника дивизии.
– Што ж ты молчишь, мать твою? – зло выругался Абрам, обращаясь к председателю ревкома.
– Чево гуторить? Не видишь, што ли? Стравить хочут казаков с рабочими, навроде как собак…
– Это им не 1905 год!
– Казаки трошки умнее стали.
– Не пойдем!
Ермаков оглядел пасмурные лица казаков и толкнул в плечо председателя ревкома.
– Расскажи.
Рассыпая на колени махорку, беспокойно ерзая по земле, Чукарин кратко сообщил о том, что в полк приехали представители дикой дивизии, которая идет с Корниловым громить революционный Петроград, что некоторые казачьи части тоже двигаются к железной дороге, и что от начальника дивизии пришел приказ на имя полкового командира поступить полку в распоряжение генерала Корнилова.
– Понимаешь, куда они нас пихают? За што мы будем воевать с рабочими? В окопах вместе кровь проливали, а теперя их же должны сничтожить?
– Молчи! – крикнул Ермаков. – Не будет ихнего дела! По домам, ребята! Станицы по нас стосковались!
Откуда-то из серого тумана, качаясь, приплыл к глазам образ немолодой уже женщины с лобастым, безбровым ребенком на руках. На секунду Ермаков словно ощутил запах пота, мыла и еще чего-то, волнующе острого, знакомого…
– Наши жены и дети останутся сиротами! Довольно. Мало их война наделала по Области Войска Донского? А по России?
– По домам надо… – устало махнул рукой председатель. Затушив цигарки, казаки толпой пошли к месту, где собирался полк. Под вязом с сломленной снарядом, засохшей вершиной, за трехногим столиком на табурете сидел командир полка, рядом командиры сотен и члены полкового ревкома. Позади, скрестив руки на суконной нарядной черкеске, поблескивая из-под рыжей кубанки косо прорезанными маслинными глазами, стоял офицер-ингуш, представитель дикой дивизии, плечо к плечу с ним стоял пожилой рыжий черкес: придерживая левой рукой гнутую шашку, он щупающими, насмешливыми глазами оглядывал стекающихся казаков.
Глухой переливчатый шепот смолк, когда полковой командир встал с табурета и, откидывая со лба седеющий казацкий чуб, громко сказал:
– Станишники! Войсковой круг отзывает наш полк с фронта. – Сдержанный рокочущий рев, и сразу, словно шашкой отрубили, тишина.
– Но перед уходом мы должны исполнить наш последний долг. Долг каждого гражданина и воина. Полковой командир опустил глаза на бумагу, лежавшую перед ним на столе, и, когда поднял глаза, увидел не казаков, сроднившихся с ним за войну, а большого многоголового, чутко настороженного и враждебного зверя.
– В Петрограде – нашей столице разнузданные рабочие и солдаты под влиянием большевистско-жидовской агитации угрожают спокойствию республики. Временное правительство в опасности. Власть может перейти к большевикам, и тогда казачеству и России придется нести расплату за свои заблуждения… Нам во что бы то ни стало надо присоединиться к отряду генерала Корнилова и восстановить порядок в Петрограде. Казаки должны, как всегда, быть блюстителями порядка и законности. Мы должны надеть узду на разнуздавшихся рабочих! – Полковой командир сжал смуглый жилистый кулак и, видя в глазах казаков сухую насмешку, злобу и недоверие, звонко стукнул им по крышке стола: – Донцы! Я водил вас четыре года в бои и схватки, я надеюсь на вас, как на родных сынов, и твердо знаю, что вы пойдете со мною восстановить поруганную честь России. Мы должны довести войну до славного конца, а не поддаваться лживым нашептываниям тех, кто куплен германскими деньгами! Теперь – по сотням! Приготовьтесь к походу. На смену нам идет пехотный полк.
– Почему ревком молчит? – хрипло злобный выкрик из толпы.
– Кто это сказал? – спросил командир полка, глядя через головы передних.
От слитной густой массы казаков отделился Федот Бодовсков. Стал перед трехногим, заваленным бумагами столиком. Черная борода струилась по завшивевшей рубахе недвижным чугунным потоком.
– Казаки сомневаются…
– Почему ревком молчит? – грянули голоса.
Чукарин, председатель ревкома, бледный, не поднимал головы. Полковой командир шепнул что-то офицеру-ингушу, тот улыбнулся, вытягивая в нитку сухие коричневые губы, и поднял руку:
– Слово представителю дикой дивизии!
Ингуш, мягко ступая сапогами без каблуков, вышел из-за стола и с минуту молчал, быстро оглядывая казаков, поправляя узенький наборный ремешок.
– Товарищи-казаки! Надо прямой ответ. Идете с нами или не идете?
Абрам встал, опираясь руками о зыбкие края столика. Проглоченная слюна оцарапала пересохшее горло.
– Полковой революционный комитет отказывается выступить с генералом Корниловым. Станишники, мы не хотим междоусобной войны. Нам с рабочими делить нечего!
Полк молчал. Люди жарко и тяжко дышали. Абрам глянул на офицера-ингуша, тот шептался с другим, пожилым и рыжим. Ингуш стоял к Абраму боком, на левом виске его легла косая серая полоска пота.
– Чье это мнение? Всего ревкома или единолично ваше?
Абрам холодно глянул на есаула Сенина, задавшего вопрос.
– Всего ревкома.