«Возле конюшни сталкивается с матерью:
– Это ты, Гришка?
– А то кто ж.
– Напоил коня?
– Напоил, – нехотя отвечает Григорий. Мать, откинувшись назад, несет в завеске на затон кизяки, тяжело ступая старческими дряблыми босыми ногами.
– Иди буди Петра. Не рано уж.
Прохлада бодрит Григория, тело в мурашках, от бессонной ночи свежеет голова. Через три ступеньки вбегает на крыльцо и смело хлопает дверью в сенцы. В кухне, на разостланной полости, разбросав руки, спит Петро, рядом Дарья, рукой чуть покачивает люльку, сама, сморенная усталостью, спит. Рубаха сбилась комком выше колен, в потемках белеют бесстыдно раскинутые ноги. Григорий секунду смотрит на них и чувствует – кровь заливает щеки, сохнет во рту. Против воли бьет в голову мутная тяжесть, глаза вороватеют… Качнулся.
– Дарья, вставай!
Всхлипнула со сна и суетливо зашарила рукой, натягивая на ноги подол рубахи. На подушке пятнышко уроненной слюны; крепок заревой бабий сон.
– Вставай, стряпать иди. Буди Петра. Светает.
Григорию стыдно, будто что-то украл. Выходит в сенцы, сзади жаркий и хриплый шепот:
– Петюшка, вставай. Слышишь? Светает.
Петро что-то глухо бурчит, зевает, шелестит дерюжка. Дарья что-то шепчет, испуганно и задыхаясь, тихонько смеется.
Григорий все утро томился, помогая собираться брату, и все утро его не покидало чувство какой-то неловкости. Он виновато поглядывал на Петра, искоса рассматривая его лицо, по-новому всматривался в каждую черточку и, упираясь глазами в глаза, смущенно отворачивался».
Цитирую так подробно потому, что больше никто, кроме автора, не читал в таком виде эти страницы. Именно здесь Шолохов произвел решительную правку. На полях красным карандашом размашистая надпись – Аксинья. Слова матери «Иди буди Петра» стали такими: «Иди буди Астаховых». Имя Петра меняется на Степана. Имя Дарьи – на Аксинью. В результате полностью сокращаются эпизоды, где описывается смущение Григория, нечаянно увидевшего обнаженную Дарью на брачном ложе брата, и связанные с этим переживания.
Вместо них на полях сочиняется короткий диалог Григория и разбуженной Аксиньи:
«– Ой, кто такое?
– Это я, мать послала побудить вас…
– Мы зараз… это мы от блох ушли на пол!».
По голосу Григорий догадывался, что ей неловко, и, уходя, слышит:
«– Степан! Слышишь? Светает».
Правка сделана не в минуту озаренья: образ Аксиньи явился не по наитию, вытеснив Дарью, он продуман, как и образы всех главных действующих лиц, заранее.
Далее подробно и не торопясь (впереди-то четыре тома эпопеи!) автор описывает проводы Петра, которому предстоят лагерные сборы. На этой странице сверху на полях стоит пометка: «Дать сборы», что и было исполнено в тот же день ниже.
Тогда же написана сцена, где Григорий ведет коня на водопой и по пути встречает ту, кто станет главной героиней романа.
«С горы, покачиваясь, спускалась соседка Аксинья».
Первый диалог Григория и Аксиньи также сочинен в тот день. У реки Григорий затевает с ней шутливый, ни к чему не обязывающий разговор, загородив конем дорогу:
«– Пусти, Гришка.
– Не пущу!
– Не дури, мне некогда, надо Степу собирать.
Григорий, улыбаясь, горячил коня, тот, переступая, теснил Аксинью к яру.
– Пусти, дьявол, вон люди идут! Увидят, што подумают? – она метнула испуганный взгляд по сторонам и прошла, хмурясь и не оглядываясь». Этими словами заканчивалась глава на 5 странице.
Глава 2 началась со слов:
«Петро попрощался с родными и вышел на крыльцо. Придерживая левой рукой шашку, он торопливо сбежал по порожкам и отвязал от перила коня».
(Привожу здесь и далее текст, каким он написан после оперативной по ходу сочинения правки, не оговаривая все сделанные позднее текстологические изменения.)
Главы «Тихого Дона», известные читателям, нумеруются римскими цифрами. В рукописи, как уже говорилось, автор помечал их арабскими цифрами.
Цифру 2 над главой он пометил на 5 странице рукописи. И впредь я буду отмечать начало и конец каждой очередной главы по мере их появления на свет цитатой, а также указывать первоначальный номер страниц, что поможет нам в конечном итоге увидеть последовательность сочинения глав, увидеть, чем отличается их «черновой» строй от того, что образовался в конце концов в результате переработки, редактирования, переписывания. Причем эта работа отнимала намного больше времени, чем само сочинение.
Со второго дня работа не просто пошла – полетела!
Если 8 ноября из-под пера Шолохова вышла всего страница текста, то на следующий день – 9 ноября – он написал без малого четыре страницы. Начал вверху второй страницы, а кончил в самом конце пятой…
10 ноября Шолохов, написав два десятка строк, закончил первоначально короткую главу 2 сценой проводов Степана:
«…Аксинья шла рядом, держась за стремя, и снизу вверх, любовно и жадно, по-собачьи заглядывала ему в глаза. Так миновали они мелеховский двор и скрылись за поворотом.
Григорий хмуро проводил их взглядом и, посапливая, пошел в дом».
Поставив здесь точку, Шолохов на полях сделал две пометки:
«Троица 25». Потом цифру 25 исправил на 20.
«Лагери с 1-го мая по 31-ое мая».
Вот тут мы впервые видим, что поражающий всех историзм романа достигается средствами самыми простыми и в то же время самыми надежными – проверкой фактов, их уточнением. Для иного романиста не имело бы особого значения, когда праздновалась Троица в 1912 году – 25 мая или 20 мая. Однако Шолохов никогда, даже в мелочах, не поступается правдой и в конечном итоге создает огромное полотно, где картина поразительно соотносится с реальностью, не теряя своей поэтичности и ярчайшей художественности.
Троица наступает на пятидесятый день после праздника Пасхи, которая, в свою очередь, православной церковью отмечается с 22 марта по 25 апреля. Уточнив, что Троица в 1912 году праздновалась 20 мая, Михаил Шолохов таким образом определил для себя временные рамки нескольких событий романа.
От этой Троицы начинается повествование не один раз:
«За два дня до Троицы станичные растрясали луг».
«От Троицы только и осталось хуторским дворам: сухой чеборец, рассыпанный на полях…»
«С Троицы начался луговой покос».
(Как раз тогда произошло кульминационное событие в жизни главных героев – «С лугового покоса переродилась Аксинья». То есть с памятного дня 20 мая.)
Здесь я несколько забегаю вперед…
Вернемся на 6 страницу, в середине которой начиналась первоначальная 3 глава.
Все ее строки, уместившиеся на этой странице, обведены были позднее, когда рукопись редактировалась, толстым синим карандашом. На полях Шолохов оставил этим же карандашом указание:
«Перенести этот отрывок к гл. 6 (10)».
Начинается обведенный чертой текст так:
«За две недели до Троицы станишные растрясали луг. На дележ ходил Иван Семенович…».
Читатель найдет эти строки, но поправленные, в начале VIII главы романа, где описывается, как Мелеховы на семейном совете, обсуждая предстоящий покос, решают пригласить на помощь соседку.
«– Аксюту Степанову кликнем, пособит. Степан надысь просил скосить ему. Надо уважить».
Далее следовали зачеркнутые синим карандашом семь строк, где описывается зарождающаяся любовь Григория:
«Григорий нахмурился, но в душе обрадовался отцовым словам. Аксинья не выходила у него из ума. Весь день перебирал он в памяти утренний разговор с нею, перед глазами мельтешилась ее улыбка и тот любовно-собачий взгляд снизу вверх, каким она глядела, провожая мужа. Зависть росла к Степану и непонятное чувство озлобления».
10 ноября написана всего одна страница. Если бы и далее автор работал на такой скорости, очевидно, его роман не мог бы появиться в 1928 году… Но вот 11 ноября происходит снова прорыв – на свет родились сразу четыре полные страницы 3 главы. «К вечеру собралась гроза. Над станицей наплыла бурая туча. Дон залохматился гребнистыми кудрями, за левадами палила небо сухая молния и редкими раскатами давил землю гром».
В тот день появилась на свет на едином дыхании будущая 4 глава, и не в первый раз – (дорогая сердцу автора) рыбалка на Дону. Но на этот раз в ней участвовали не только Григорий и его отец – Иван Семенович, пока еще не ставший Пантелеем Прокофьевичем, но и Аксинья. Этот текст давался легко, страницы выглядят так, словно перед нами – беловик.
12 ноября Шолохов продолжил на 11 странице описание рыбалки. Он начал со слов: «Одеревеневшими ногами Григорий переступает. Аксинья дрожит так, что дрожь ощущает Григорий через бредень.
– Не трясись!
– И рада б, да дух не переведу.
– Давай вылазь, будь она проклята, рыба эта».
А на полях появились слова:
«Туманен и далек был взгляд ее, устремленный на ущербленный колосистый месяц».
(В собрании сочинений они стали такими: «Туманен и далек был взгляд ее, устремленный на ущерб колесистого месяца».)
В тот день Шолохов закончил описание рыбалки. Аксинья звала на помощь отца Григория словами:
«– Дядя Иван!».
Снова темп замедляется. 12 ноября написана, как в первые дни, всего одна страница. Шолохов словно дает себе передышку перед решительным днем. 3 глава завершалась так:
«– Ты чево шумишь? Ай заблудилась? – подходя к развороченной копне, переспросил Иван Семенович. Аксинья стояла возле копны, поправляя сбитый на затылок платок, улыбнувшись, ответила:
– Мы думали, вы там в лесу заблудились.
– С Меланьей не страшно, она замерзнуть не дасть, – посмеивался в бороду старик».
13 ноября началась 4 глава.
«Аксинью выдали за Степана 17 лет. Взяли ее с хутора Дубового, с той стороны Дона, с песков. Приехали на нарядной бричке сваты за Аксинью».
На полях Шолохов нарисовал карандашом две стрелы, приписав к ним: «Вставка 1» и «Вставка 2».
Вставки эти предстают на следующей странице 13. Помнит ее содержание каждый, кто хоть раз читал роман: здесь описываются страшные происшествия в жизни Аксиньи. Сверху над текстом: «Вставка. Стр. 12. Строка 14». «За год до выдачи осенью пахала она с отцом в степи верст за 8 от хутора…» Заканчивалась: «К вечеру он помер. Людям сказали, что пьяный упал с арбы, убился. А через год».