На основе этих слов Исай Лежнев делал вывод:
«По-видимому, во второй том Шолоховым были включены не только отдельные главы из «Донщины», но и «целые куски» из других заготовок, сделанных в разное время. Именно это позволило ему опубликовать вторую книгу вслед за первой – без перерыва».
Исследователь говорит про Фому, а писатель ему (прямо и однозначно) – про Ерему. Исай Лежнев имеет в виду «Донщину». Михаил Шолохов – «Тихий Дон».
Теперь, когда перед нами рукописи, черновики и беловики, видишь: прав был М. А. Шолохов. «Донщина» к «Тихому Дону» прямого отношения не имеет.
Напрашивается еще одно уточнение. Считать, что благодаря заготовкам автору удалось так быстро вслед за первым томом выпустить второй том, – неверно.
Шолохов действительно использовал написанный в 1925 году первоначальный незавершенный вариант «Тихого Дона», но ускорения работе это не придавало. Писатель повторил лишь отдельные эпизоды, отдельные фразы и метафоры, ввел в действие некоторые старые персонажи, появившиеся на свет вместе с Абрамом Ермаковым. Но при этом все главы четвертой части «Тихого Дона» в 1928 году сочинялись заново от начала до конца. Использовать написанное в 1925 году в качестве «вставных глав» ему не удалось, да и не стремился, по-видимому, романист к этому, настолько он ушел вперед за три года в творческом развитии; написанное прежде его больше не удовлетворяло.
Столь быстро создать второй том вслед за первым ему удалось по другой причине: темп работы, заданный осенью 1926 года, оставался прежним – никакие внешние обстоятельства, возникшие впоследствии, ему не мешали, все свое время романист мог отдавать решению творческих задач. Так же, как за несколько месяцев он вчерне написал первую часть, так же за несколько месяцев сочинил вчерне и вторую часть.
Сохранилось, как уже упоминалось, 20 страниц «Тихого Дона» образца 1925 года. Из этого фрагмента автор механически использовал, переписал слово в слово всего несколько десятков строк, пустив их в оборот в XV главе четвертой части. В ней идет речь именно о тех событиях, с которых автор начал сочинять роман: о корниловщине – попытке генерала Корнилова использовать фронтовых казаков для подавления революции в Петрограде. Именно об этом и говорил Михаил Александрович в беседах с журналистами, вспоминая предысторию «Тихого Дона».
Какие же строки романа 1925 года счел возможным Шолохов переписать в 1928 году?
Откроем опубликованную XV главу четвертой части «Тихого Дона»:
«Взвод за взводом выехали на дорогу. Оглядываясь, казаки видели, как представители, сев на коней, о чем-то совещаются. Ингуш, сузив глаза, что-то горячо доказывал, часто поднимал руку: шелковая подкладка отвернутого обшлага на рукаве его черкески снежно белела.
Иван Алексеевич, глянув в последний раз, увидел эту ослепительную сверкающую полоску шелка, и перед глазами его почему-то встала взлохмаченная ветром-суховеем грудь Дона, зеленые гривастые волны и косо накренившееся, чертящее концом верхушку волны белое крыло чайки-рыболова».
Эти два абзаца, без всякого сомнения, восходят к приводимому ранее первоначальному тексту, имевшемуся у автора с осени 1925 года.
При сличении текстов 1925 и 1928 годов можно найти еще несколько совпадений отдельных слов и фраз, диалогов.
Так, в романе Захар Королев говорит Ивану Алексеевичу:
«– Слыхал? Пехота справа уходит! Может, фронт бросают?
Застывшая недвижным потоком, словно выплавленная из черного чугуна, борода Захара была в чудовищном беспорядке, глаза глядели с голодной, тоскливой жадностью.
– Как, то есть, бросают?
– Уходют, а как – я не знаю.
– Может, их сменяют? Пойдем к взводному, узнаем. – Захар повернулся и пошел к землянке взводного, скользя ногами по осклизлой, влажной земле.
Через час сотня, смененная пехотой, шла к местечку. Наутро разобрали у коноводов лошадей, форсированным маршем двинулись в тыл».
И этот эпизод ведет свою родословную от эпизода, впервые сочиненного автором за несколько лет до начала 1928 года, когда на его столе покоилась толстая стопка бумаги – черновика четвертой части «Тихого Дона».
Читаем в рукописи, помеченной «осень 1925 года», диалог. Его ведут Абрам Ермаков и казак Федот Бодовсков, неожиданно узнав, что два полка диной дивизии уходят в тыл.
«– Куда идут?
– Чума их знает. Может, фронт бросают?
Абрам пристально поглядел на Федота: застывшая в недвижном потоке, словно вылитая из черного чугуна, борода Федота была в чудовищном беспорядке; глаза глядели на Абрама с голодной, тоскливой жадностью.
– Может, фронт бросают? А? А мы тут сидим…
– Пойдем к четвертой сотне в землянки. Может, узнаем.
Бодовсков повернулся и побежал по проходу, спотыкаясь и скользя ногами по осклизлой притертой земле. Четвертая сотня помещалась в офицерских землянках…»
Читатель без особого труда может сам увидеть, какие образы повторяются автором в этих двух отрывках.
Двадцатая страница «Тихого Дона» 1925 года осталась недописанной, обрывается она на процитированном отрывке, где вспоминается Абраму Ермолову «грудь Дона», преобразившаяся к ноябрю 1926 года в «стремя Дона»…
Была ли страница 21 и последующие, были ли другие черновые заготовки, созданные осенью 1925 года до того, как автор уперся в непреодолимую стену, заставившую его начать все с другого конца, с событий, более отдаленных, с других, более близких ему мест и обстоятельств? Судя по словам Михаила Александровича, они были. Но этих страниц в папках рукописей нет.
Нет их и в черновике рукописи четвертой части среди ее 127 страниц. Таких листов, которые можно было бы по первоначальной нумерации или по каким-либо другим внешним или внутренним признакам отнести к тому времени, когда родился на свет образ Абрама Ермакова.
Имея в руках рукопись четвертой части, мы можем сказать, что использовал свою первоначальную работу Михаил Александрович творчески, в корне переделав недописанное прежде. Страницы, появившиеся в 1925 году, механически включить в рукопись ему не пришлось.
127 страниц четвертой части написаны в начале 1928 года. Это завершенный в целом черновик, правленый автором. Страницы писались чернилами разных цветов, иногда – тонко очиненным карандашом. Рукопись хранит следы тех творческих трудностей, о которых говорил не раз автор, беседуя с журналистами и литературоведами.
Именно черновики второй книги 1928 года иллюстрируют слова Михаила Шолохова, что ему пришлось «взнуздывать» фантазию, понукать себя. Есть листы, где на каждом шагу, в каждой строке писатель правил себя, уточнял картину недавних событий, многие участники которых были тогда живы и готовы строго спросить с романиста за любую описку в нравах тех лет, обвинив в сознательном искажении правды, а также в иных прегрешениях.
Черновики четвертой части 1928 года самые, если можно так сказать, черные – со следами бесчисленной правки: сокращений, изменений. Шолохов исписывал лист – порой по шестьдесят строк! – сверху донизу крошечными буквами, с трудом различимыми, настолько они малы. Полей практически не оставалось.
К особенно «черным» документальным страницам относятся, например, те, где описывается пребывание Листницкого в революционном Петрограде, проходившее в Москве Государственное совещание, где Москва устроила триумфальную встречу кандидату в диктаторы генералу Корнилову. При этом правленые «черные» страницы перемежаются со сравнительно чистыми страницами, переписанными автором. И эту часть он, по окончании, прочитал с красно-синим карандашом в руках, сделав незначительные сокращения отдельных слов, фраз, изменив порядок слов… Ручкой, черными чернилами, выполнена правка более значительная, вписаны между строк предложения, отдельные словосочетания.
Сравнивая текст черновика с печатным текстом романа, видишь, что в принципе они идентичны, хотя встречаются некоторые разночтения. По-видимому, второго варианта четвертой части также не было: текст именно этого черновика переписан набело. На первой странице рукописи:
«Потирая руки, покрытые черной ворсистой шерстью, Бунчук сгорбился, сел около печурки на корточки».
В тексте романа короче:
«Потирая руки, Бунчук сгорбился, сел около печурки на корточки».
На второй и третьей страницах разночтений нет. На четвертой странице из диалога Бунчука и Евгения Листницкого исчезла фраза:
«– А вот почему мы за поражение, так это – азы…».
Я было подумал, что и дальше все пойдет таким же чередом: какие-то мелкие потери неизбежны при многочисленных переизданиях романа, выдержавшего не одну редакторскую правку.
Но вот в конце четвертой страницы видишь то, что дает повод вспомнить рассказ Михаила Шолохова:
«Вспоминаются дни и часы, когда сидишь, бывало, над какой-нибудь страницей, бьешься над ней. Иногда слова подходящего не найдешь. Иногда весь эпизод кажется неподходящим. Заменяешь его другим. И так без конца. Особенно трудно было с диалогом. Посмотришь на него со всех сторон и видишь: мертвый диалог».
В беседе Михаила Шолохова со шведскими студентами принимавший в ней участие бывший редактор «Тихого Дона» писатель Юрий Лукин говорил:
«Когда я познакомился с Михаилом Александровичем, я имел счастье вместе с ним готовить текст романа для издания – а это произошло первый раз в тридцать втором году, – Михаил Александрович уже перерабатывал и первый том, и второй. Там были довольно значительные изменения, серьезным образом улучшавшие текст, потому что прошло сравнительно много времени с момента опубликования первого издания, а Михаил Александрович работал над текстом все время».
Так вот, не берусь судить, чем вызваны были «довольно значительные изменения» в первой главе четвертой части. Но они есть. Думаю, читателю небезынтересно узнать об утраченном при публикациях романа куске шолоховской прозы.
В печатном тексте «Тихого Дона» читаем:
«Сворачивая папиросу, едко улыбаясь, Листницкий посматривал то на Бунчука, то на Чубова.