– Бунчук! – окликнул Калмыков. – Подождите, Листницкий!.. Бунчук, слышите!.. Ну, хорошо, допустим, что война эта превратится в гражданскую… потом что? Ну, свергнете вы монархию… какое же, по-вашему, должно быть правление? Власть какая?
– Власть пролетариата».
При чтении в этом месте ловишь себя на мысли, что здесь, прежде чем так высказаться Калмыкову, между Бунчуком и Листницким по логике вещей должен произойти спор, дискуссия, которая и давала бы основание слушавшему ее офицеру Калмыкову задать недоуменный вопрос. Такой спор и был в рукописи, довольно значительный. Возможно, что автору диалог по каким-то причинам не понравился, показался затянутым или, по его словам, «мертвым». Но возможно и другое – ему пришлось уступить под напором редакторов, которым нередко в строках романа, а еще больше между строк, видалось такое, чего никогда не было у автора и в мыслях.
Итак, приведем, хотя это и большая цитата, диалог, происходивший между Бунчуком и его оппонентами в офицерской землянке осенью 1916 года.
В рукописи после слов: «Сворачивая папиросу, едко улыбаясь, Листницкий посматривал то на Бунчука, то на Чубова» – следует:
«– Меркулов, вы – настоящий живописец! – ослепленно мигал Чубов.
– Так… Баловство.
– Пусть мы потеряем несколько десятков тысяч солдат, но долг каждого, которого вскормила эта земля, защищать свою родину от порабощения. – Листницкий закурил, протирая стекла пенсне носовым платкам, выжидательно смотрел на Бунчука близорукими, незащищенными глазами.
– Рабочие не имеют отечества. – чеканом рубил Бунчук. – В этих словах Маркса глубочайшая правда. Нет и не было у нас отечества! Дышите вы патриотизмом. Проклятая земля эта вас вспоила и вскормила, а мы… бурьяном, полынью росли на пустырях… Нам не в одно время с вами цвесть…
Он вынул из бокового кармана шинели большой сверток бумаг, долго рылся в нем. стоя спиной к Листницкому, и, подойдя к столу, разгладил широкой пухложилой ладонью потемневший от старости газетный лист.
– Угодно послушать? – обратился к Листницкому.
– Что это?
– Статья о войне. Я прочту выдержку. Я ведь не очень грамотный, толково не свяжу, а тут как на ладошке.
«…Социалистическое движение не может победить в старых рамках отечества. Оно творит новые, высшие формы человеческого общежития, когда законные потребности и прогрессивные стремления трудящихся масс всякой национальности будут впервые удовлетворены в интернациональном единстве при условии уничтожения теперешних национальных перегородок. На попытки современной буржуазии разделить и разъединить рабочих посредством лицемерных ссылок на «защиту отечества» сознательные рабочие ответят новыми повторными попытками установить единство рабочих разных наций в борьбе за свержение господства буржуазии всех наций. Буржуазия одурачивает массы, прикрывая империалистический грабеж старой идеологией «национальной войны». Пролетариат разоблачает этот обман, провозглашая лозунг превращения империалистической войны в гражданскую войну. Именно этот лозунг намечен Штуттгартской и Базельской резолюциями, которые как раз предвидели не войну вообще, а именно теперешнюю войну, и которые говорили не о «защите отечества», а об «ускорении краха капитализма», об использовании для этой цели кризиса, создаваемого войной, о примере Коммуны. Коммуна была превращением войны народов в гражданскую войну. Такое превращение, конечно, не легко и не может быть произведено «по желанию» отдельных партий. Но именно такое превращение лежит в объективных условиях капитализма вообще, эпохи конца капитализма в особенности. И в этом направлении, только в этом направлении должны вести свою работу социалисты. Не вотировать военных кредитов, не потакать шовинизму «своей» страны (и союзных стран), бороться в первую голову с шовинизмом «своей» буржуазии, не ограничиваться легальными формами борьбы, когда наступил кризис и буржуазия сама отняла созданную ею легальность, – вот та линия работы, которая ведет к гражданской войне и приведет к ней в тот или иной момент всеевропейского пожара. Война не случайность, не «грех», как думают христианские попы (проповедующие патриотизм, гуманность и мир не хуже оппортунистов), а неизбежная ступень капитализма, столь же законная форма капиталистической жизни, как и мир. Война наших дней есть народная война. Из этой истины следует не то, что надо плыть по «народному» течению шовинизма, а то, что и в военное время, и на войне и по-военному продолжают существовать и будут проявлять себя классовые противоречия, раздирающие народы. Отказ от военной службы, стачка против войны и т. п. есть простая глупость, убогая и трусливая мечта о безоружной борьбе с вооруженной буржуазией, воздыхание об уничтожении капитализма без отчаянной гражданской войны или ряда войн. Пропаганда классовой борьбы и в войне есть долг социалиста; работа, направленная к превращению войны народов в гражданскую войну, есть единственная социалистическая работа в эпоху империалистического вооруженного столкновения буржуазии всех наций. Долой поповские сентиментальные и глупенькие воздыхания о «мире во что бы то ни стало!». Поднимем знамя гражданской войны. Империализм поставил на карту судьбу европейской культуры: за данной войной, если не будет ряда успешных революций, последуют вскоре другие войны – сказка о «последней войне» есть пустая, вредная сказка, мещанская «мифология».
Бунчук, читавший медленно, негромко, на последних фразах повысил чугунно-глухой звон голоса, закончил при общем напряженном внимании: «Пролетарское знамя гражданской войны не сегодня, так завтра, не во время теперешней войны, так после нее, – не в эту, так в ближайшую следующую войну, соберет вокруг себя не только сотни тысяч сознательных рабочих, но и миллионы одураченных ныне шовинизмом полупролетариев и мелких буржуа, которых ужасы войны будут не только запугивать и забивать, но и просвещать, учить, будить, организовывать, закалять и подготовлять к войне против буржуазии и «своей» страны и «чужих» стран».
После долгого молчания Меркулов спросил:
– Не в России печаталось?
– Нет.
– Где же?
– В Женеве. Это из 33 номера «Социал-демократа» за 1914 год.
– А чья это статья?
– Ленина.
– Это… кажется, лидер большевиков?
Бунчук промолчал, бережно сворачивая газету, пальцы его редко вздрагивали. Меркулов поворошил седеющие вихры, сказал, не глядя на остальных:
– Велик у него талант убеждения… Черт побери, тут много такого, над чем задумаешься.
Горячась, заговорил Листницкий. Он, видимо, волнуясь, застегнул ворот рубашки и, быстро шагая, тычась из угла в угол, сыпал дробный горошек слов.
– Статья эта – жалкая попытка человека, выброшенного родиной из своих пределов, повлиять на ход истории. Пророчество в наш век реального не пользуется успехом, а такое пророчество тем более. Истинно русский человек пройдет мимо этих истерических выкриков с презрением. Болтовня! Превращение войны народов в войну гражданскую, о черт, как это все подло! – Морщась, Листницкий взглянул на Бунчука, тот рылся в своем объемистом пакете, хмурясь, нагнув голову; видно было, как на его толстой смугло-бурой шее в выпуклой, вздувшейся жиле стремительно бьется пульс. Листницкий запальчиво кидал связки фраз, но дряблый низкий голос его не оставлял впечатления».
Вот такой фрагмент сокращен из рукописи четвертой части. Именно за ним следуют слова:
«– Бунчук! – окликнул Калмыков. – Подождите, Листницкий!.. Бунчук, слышите!..».
И далее следует диалог, где речь идет о диктатуре пролетариата, приводимый выше.
В рукописи четвертой части встречается несколько загадок.
Одна из них бросается в глаза, как только берешь в руки первую страницу.
Как и на всех других начальных страницах предыдущих частей, видим на ней название романа и нумерацию части:
«Тихий Дон»
Часть четвертая».
В верхнем правом углу цифры 1 нет, поскольку это само собой подразумевается. Но вот над словами названия «Тихий Дон», вверху страницы, поражает неизвестно откуда появившаяся цифра 163, зачеркнутая автором синим карандашом.
На оборотной стороне листа в верхнем правом углу стоит цифра 2. А над текстом страницы, вверху, видим другую цифру, трехзначную, 164, разделившую участь предыдущей, также зачеркнутую.
На третьей странице возникает вверху цифра 161. На четвертой —162.
На пятой странице верхний счет пошел на уменьшение —160. Причем цифра эта появляется не вверху листа, как прежние, трехзначные, а внизу, под текстом. Следующая цифра 159 также перечеркнута.
Откуда эта трехзначная нумерация?
Не продолжение ли это счета некой большой рукописи? Но какой? По логике вещей – трех предыдущих частей. Но у них, как мы видели, у каждой была своя нумерация, начинающаяся на первой странице и завершающаяся на последней, где находится конец части. Общий счет трех предыдущих частей должен был бы быть больше намного, цифры следовали бы не сотые, а трехсотые…
Быть может, перед нами нумерация рукописи, начатой в 1925 году, когда автор, по его словам, написал «шесть – восемь печатных листов» (размеры рукописи 1925 года в разное время назывались Шолоховым по-разному)?
Однако все на самом деле гораздо проще. Судя по тому, что номера идут не последовательно, а вразброс, располагаются как попало, сверху страниц, снизу, можно утверждать, что Михаил Шолохов заранее пронумеровал листы, которые использовал для других своих сочинений, рассказов и повестей.
Эти пронумерованные загодя листы пошли на черновик четвертой части «Тихого Дона». Когда автор сочинял, то брал их из стопки машинально, не обращая внимания на нумерацию, этим и объясняется разнобой, непоследовательность цифр, расположение их «вниз головой», все то, что мы встречаем в рукописи. Внизу страниц следует убывающий ряд цифр: от 164 до 110….
В III главе, где описываются бои, которые вели русские войска, называются многие полки, принимавшие участие в сражениях мировой войны. Шолохов между строк мелкими буквами для себя делает пометки, как бы уточняя написанное, перепроверяя названия и номера полков: