— Эй, ты! Я все видела! — раздался вдруг голос Ники. Фрауке обернулась. Остальные девушки выбежали из магазина, «газель» последовала за ними.
— Что такое?.. — пробормотала Фрауке, ничего не понимая.
— Эта маленькая стерва стянула тенниску, — сказала Ника с гримасой ярости на лице.
Спустя секунду они уже исчезли. Фрауке покачала головой, осознав, что стала жертвой довольно неуклюжего отвлекающего маневра. В последние пару недель кражи в магазине участились. Особой популярностью у воров пользовались тенниски определенной марки и конская упряжь.
Фрауке поспешила вслед за Никой на улицу и заперла дверь магазина. Ее комплекция не оставляла ей ни малейшего шанса догнать воровку. Пробежав всего несколько метров, она начала задыхаться. Тем временем Ника уже резво мчалась по круто поднимавшейся вверх улице. На углу, где начиналась пешеходная зона, она настигла девушек.
В школе закончились занятия. Группы школьников шли по пешеходной зоне в направлении автобусной станции. Ника вцепилась в темноволосую девушку с розовым рюкзаком на спине. Ее подруги громко завопили, и двое подростков, которые, очевидно, были заодно с ними, приблизились к Нике сзади. Один из них обхватил ее обеими руками, и девушки бросились наутек. И тут на глазах Фрауке разыгралась совершенно невероятная сцена. В течение доли секунды Ника освободилась от объятий. С грацией тигрицы она совершила пируэт, подросток взмыл в воздух и всей своей массой плюхнулся на асфальт. Второй бросился на Нику и тут же разделил печальную судьбу своего приятеля. Потрясенные девушки во все глаза смотрели на Нику.
— Если ты отдашь мне то, что стащила, я не стану звать полицию, — донесся до Фрауке голос Ники.
Воровка безропотно открыла свой рюкзак, достала сложенную тенниску и с выражением упрямства на лице швырнула ее под ноги Нике. Подростки с трудом поднялись на ноги и, хромая, растворились в толпе зевак.
— Подними, — произнесла Ника властным тоном.
Фрауке с изумлением увидела, как девушка наклонилась и подняла украденную майку. Ника была спокойна и невозмутима. Несмотря на старомодное платье, серую вязаную кофту и поношенные гимнастические тапочки, она излучала силу и внушала невольное уважение, чего прежде Фрауке за ней никогда не замечала. Девушка протянула тенниску Нике.
— Спасибо. А теперь исчезните. И чтобы больше никто из вас не появлялся в нашем магазине, иначе я заявлю в полицию.
Сороки-воровки втянули головы в плечи и сочли за лучшее поскорее смешаться с толпой. Фрауке не могла вымолвить ни слова. Если бы она не видела все собственными глазами, ни за что не поверила бы, что тихая, хрупкая Ника может без труда справиться с двумя юнцами.
Но та, похоже, не желала говорить о своем подвиге. Она молча прошла мимо нее и двинулась по Кирхштрассе. Фрауке пришлось семенить трусцой, чтобы поспевать за ней.
— Как ловко ты с ними расправилась! — восхитилась она. — Где ты научилась карате?
— Джиу-джитсу, — поправила ее Ника.
— Вот это да! Никогда не подумала бы, что ты способна на такое! — сказала Фрауке, задыхаясь от быстрой ходьбы. — Когда я расскажу Рики, она…
Ника остановилась так внезапно, что Фрауке едва не натолкнулась на нее.
— Я не хочу, чтобы ты рассказывала что-либо Рики, — бросила она ей без тени улыбки на лице. — Обещаешь мне?
— Да, но это было… — начала было Фрауке смущенно.
— Ты обещаешь мне? — повторила Ника, и на этот раз в ее голосе послышались угрожающие нотки.
— Ладно, хорошо, — испуганно пробормотала Фрауке. — Обещаю.
— Я надеюсь на тебя.
Ника тронулась с места. Фрауке осталась стоять, провожая ее недоуменным взглядом и наблюдая за тем, как она пересекла улицу и скрылась в магазине.
— У нас есть подозрение, что за шуткой с хомяком стоит один наш бывший сотрудник, — сказал доктор Штефан Тейссен.
— Шуткой? — Пия недоуменно подняла брови. — Подвергать себя такому риску ради шутки?
Боденштайн предоставил Пии право вести беседу с руководителями «ВиндПро», а сам, оставаясь на заднем плане, изучал этих двух мужчин. Тейссен производил впечатление уверенного в себе, выдержанного человека. Он, как и его коллега, не проявлял ни малейших признаков нервозности, которая овладевает большинством людей при общении с сотрудниками уголовной полиции. Наметанным взглядом Оливер оценил облачение Тейссена — стильный костюм, добротная рубашка, модный галстук, туфли ручной работы. Все это стоило немалых денег. Очевидно, Тейссен придавал своему внешнему виду большое значение.
— И кого же вы подозреваете? — спросила его Пия.
— Этого человека зовут Янис Теодоракис. Он работал у нас, — ответил Тейссен.
— Вот как! — В голосе Пии прозвучало удивление. — Теодоракис. Тот самый, из общественного инициативного комитета. Я видела вчера его интервью по телевизору. Он высказывал серьезные упреки в адрес вашей фирмы и отнюдь не был похож на шутника.
Тейссен и Радемахер переглянулись.
— Все эти заявления — злостная клевета, — сказал Радемахер. — Девять месяцев назад мы расстались с Теодоракисом, и теперь он мстит нам, не брезгуя никакими средствами. Мы подадим на него в суд.
Он был несколькими годами старше Тейссена, что-то около пятидесяти пяти. Его лицо с обвисшими щеками не выражало никаких чувств, сквозь редкие светлые волосы просвечивала розоватая кожа черепа. По части уверенности в себе Радемахер не уступал Тейссену, но был не столь высокомерен. Во время разговора под полоской густых усов у него обнажались неровные, желтоватые зубы. Его мятый костюм источал запах табачного дыма. Боденштайн подошел к серванту, на котором стояли фотографии в рамках. Ветротурбины, улыбающиеся мужчины в костюмах на строительной площадке. Семейные снимки. Представительный папа, красивая мама, трое детей. Светловолосый юноша с серьезным лицом, в костюме с бабочкой и со скрипкой в руках. Две улыбающиеся девушки на лыжах посреди заснеженного поля. Папа и мама на фоне заходящего солнца в горах.
— Его утверждения совершенно беспочвенны, — поддержал коллегу Тейссен. — Члены экологических организаций никогда ни в чем не сомневаются, а потом вдруг оказывается, что они не правы.
Боденштайн кашлянул.
— Какую должность занимал господин Теодоракис в вашей фирме?
— Он был руководителем проектной группы, — ответил Тейссен. — Отвечал за приобретение земельных участков и разработку проектов по сооружению ветрогенераторов на всех этапах.
— За что вы его уволили?
— У нас с ним возникли разногласия.
— Какого рода?
— Это внутренние дела фирмы, — уклончиво ответил Тейссен.
— Следовательно, вы расстались с ним не по-доброму, — предположил Боденштайн и по выражению лица Тейссена понял, что прав.
— Теодоракис был закоренелым склочником, отравлявшим рабочую атмосферу, — вмешался Радемахер. — Он не соблюдал договоренности и ссорился с клиентами. Когда мы из-за этого потеряли крупный заказ, чаша нашего терпения переполнилась.
— Вы говорили о мести, — сказал Боденштайн. — За что вам мог мстить Теодоракис?
— После увольнения он поднял большой шум, обратился в суд по трудовым делам, но проиграл, — ответил Радемахер и хрипло откашлялся. — В нашей отрасли все знают друг друга, и никто не захотел взять его на работу. В этом он до сих пор винит нас и строит нам всяческие козни.
— Имел ли он какое-либо отношение к проектированию парка ветрогенераторов в Таунусе?
— Только на начальном этапе. Он был уволен в августе прошлого года.
Пия вынула из сумки листок, который Крёгер нашел под копировальным аппаратом в секретариате, и протянула его Тейссену.
— Что это? — спросил он.
— Это мы хотели бы узнать у вас.
Тейссен уставился на листок, наморщив лоб, затем с каменным лицом передал его Радемахеру.
— Похоже на страницу отчета экспертизы. — Он скрестил руки на груди. — Откуда он у вас?
— Этот листок лежал на полу под копировальным аппаратом в вашей приемной. — Боденштайн не спускал с Тейссена глаз. — Мы решили, что в нем нет ничего необычного, за исключением времени последнего использования копировального аппарата. Согласно протоколу, это произошло в субботу между 2.43 и 3.14.
— Я не вполне понимаю… — начал был Тейссен, но тут же замолчал. Как бы ни пытался он убедить сотрудников уголовной полиции в том, что листок не имеет никакого значения, это выглядело бы неубедительно. Его глаза нервно забегали, зубы впились в нижнюю губу.
Радемахер, напротив, язвительно улыбался.
— По крайней мере, мы знаем, зачем Теодоракис проник сюда, — сказал он. — Экономический шпионаж. Это ему дорого обойдется.
Боденштайн бросил на него задумчивый взгляд. Знал ли Радемахер о том, что Тейссен побывал здесь в ночь убийства?
— Так в какое время вы покинули здание фирмы в ночь с пятницы на субботу? — обратился он к Тейссену.
— Незадолго до полуночи, — ответил тот. Казалось, он не понимает, к чему клонит Боденштайн. — Я ведь вам уже говорил.
— Никто вас при этом не видел. И до сих пор только жена может подтвердить ваше алиби. К сожалению, ваши слова мало чего стоят.
Радемахер не выказал никаких признаков удивления. Он либо был искусным актером, либо знал, чем занимался Тейссен в здании фирмы в ночь убийства Гроссмана. Его лицо выражало ожидание, граничившее с любопытством. Что же касается лица Тейссена, на нем в течение доли секунды отразилась целая гамма чувств: осознание, удивление, неуверенность, страх. Самым сильным из них был страх, который застыл в его глазах на несколько секунд, пока он не сумел взять себя в руки.
— Я не понимаю, почему… — заговорил он.
— Уверена, вы все прекрасно понимаете, — оборвала его Пия. Он начинал действовать ей на нервы. — Может быть, вы договорились о встрече с тем, кто проник в здание?
— Господи! Но это же абсурд! Почему… зачем я должен был договариваться о встрече со взломщиком? — произнес, запинаясь, изумленный Тейссен.
Пия сознавала нелепость своего предположения, но она уже однажды поймала этого типа на лжи и надеялась, что он совершит ошибку, оказавшись загнанным в угол.