а три до взрыва.
И пока немецкая и австрийская полиции занимались их поиском, он хотел «прояснить» Снегиря.
Торгпред Шубин обладал типичной внешностью преуспевающего капиталиста: моложавый, высокий, широкоплечий, в меру накачанный, с широким открытым лицом, ослепительной голливудской улыбкой и крепким рукопожатием.
Турецкий мог бы поклясться, что его приходу Шубин обрадовался — вел он себя абсолютно непринужденно, все время болтал, шутил, потащил в свой кабинет, усадил в необъятное кресло, предложил выпить, вручил пригласительный билет на какую-то выставку, сам уселся напротив и, уставившись на Турецкого, как на заезжую знаменитость, спросил:
— Как в Москве?
— Слякоть, — осторожно ответил Турецкий, несколько обескураженный таким натиском.
— Замечательно, люблю слякоть, — отозвался Шубин и умолк, ожидая дальнейших подробностей.
— Темные улицы, проституция, наркомания, рэкет, разоренные гнезда любви.
— Здорово! — восхищенно воскликнул Шубин. — А хотите партию в гольф?
— Что, прямо сейчас?
— А зачем откладывать?
— Хотелось бы для начала прояснить пару вопросов.
— Хоть дюжину, но это можно делать и на лужайке. Вы знаете, что девяносто процентов всех торговых сделок заключаются за уютным столиком в ресторане или на партии в гольф или сквош. Кстати, может, вы сквош предпочитаете? Устроим. Причем прямо здесь, не выходя из здания.
— Меня не интересуют торговые сделки. — Турецкий с трудом сдерживал коммивояжерский напор собеседника.
— Я весь — внимание, — нехотя успокоился Шубин.
— Меня интересует Снегирь, — стараясь завернуть беседу в официальное русло, сказал Турецкий.
— Пригласить?
— Попозже, расскажите, чем он вообще занимается.
— Работает.
— И давно?
— Не очень.
— А до того кто работал на его месте?
— Снегирь.
— Ага. Тоже Снегирь. Но… другой? — Турецкий предположил, что со стороны их диалог выглядит форменным абсурдом.
— Очевидно, однофамилец.
— А что-нибудь поконкретнее о круге ого обязанностей?
— Не вникал.
— То есть?
— Он исполняет конкретные распоряжения из кабмина и к моей епархии не относится. А вообще поговорите с ним лично.
Шубин пружинистым шагом спортсмена покинул кабинет и через две минуты вернулся с хмурым худощавым субъектом, который Турецкому с первого взгляда не понравился, хотя членораздельно объяснить почему он бы, наверное, не смог. Возможно, потому, что в отличие от Шубина Снегирь его визиту совсем не обрадовался.
— Жду вас в машине. О клюшках я уже позаботился, — сообщил торгпред и удалился, что-то насвистывая.
Снегирь присел к столу и вопросительно уставился на Турецкого.
— Мы, кажется, почти знакомы, — начал «важняк», — но по телефону вы мне так и не назвали своего имени-отчества…
Снегирь молчал и вяло скользил по стенам кабинета рассеянным взглядом из-под сросшихся над переносицей темных бровей. Он явно не был взволнован, его не застали врасплох и не поймали на горячем. Никаких эмоций на лице, никаких лишних движений.
— Так как мне вас называть? — вынужден был продолжить Турецкий.
— Снегирь. — Голос был несомненно тот же, что и по телефону.
Турецкий вздохнул: поразительная способность снегирей размножаться его уже утомляла. И он с ужасом ждал, что этот может оказаться не вторым, а третьим, если по телефону с ним разговаривал второй.
— Хорошо. Давайте без предисловий. У Генеральной прокуратуры России и у меня лично возник к вам один скромный, но закономерный вопрос: каким образом на вашем счете в Дойчебанке оказались двадцать три миллиона долларов?
Снегирь отвечать не торопился, он медленно забросил ногу на ногу, откинулся в кресле и только потом, сфокусировавшись на Турецком, негромко, вежливо и даже как бы извиняясь сообщил:
— Я не уполномочен отвечать на какие-либо вопросы, касающиеся данного счета.
— Но счет открыт на ваше имя? — продолжал наседать Турецкий.
— Да.
— Или на имя того Снегиря, который — Невзоров?
Снегирь молчал.
— Может, просто после его смерти вы унаследовали родовое имя, должность и счет в банке? Я занимался расследованием его убийства и не встречал никакого завещания. Объясните мне, как получилось, что вы заняли его место?
— Повторяю, я не уполномочен отвечать на ваши вопросы.
— А кто делегирует ваши полномочия?
— Непосредственное начальство.
— Где? В кабмине, внешторге, ФСБ? Назовите мне фамилии и конкретные должности.
Снегирь молчал, но не как партизан — ожесточенно и с вызовом, он молчал снисходительно, и это бесило больше всего. «За кого он меня принимает, — мысленно возмущался Турецкий, — за шавку подзаборную? Полает-полает, хвост подожмет — и деру?! Не на того нарвался».
— У меня есть все основания для вашего задержания и подробного выяснения вашей финансовой и прочей деятельности. Вы мне сейчас же подробно все излагаете, или я испрашиваю у генерального прокурора санкцию на ваш арест. — Турецкий поставил ультиматум, ожидая, произведет ли он желаемый эффект.
Желаемого — не произвел. Снегирь не испугался и даже не проникся всей серьезностью угрозы. Или он невинен как младенец, или за ним стоит целая армия больших людей с волосатыми руками. Но какой-то эффект все же был достигнут — Снегирь, видимо, решил прекратить хотя бы на время этот разговор и после девяностотрехсекундной паузы (Турецкий специально следил по часам) выдал:
— Обратитесь в ФСБ к Иванову.
В гольф Турецкому поиграть не удалось, хотя у крыльца торгпредства его ждал Шубин в красном «порше» с откидным верхом и двумя комплектами клюшек на заднем сиденье. Но по сотовому телефону позвонил Реддвей и сказал, что через два часа начинается координационное совещание, на котором он будет инструктировать группы для слежения за «русской парой», и присутствие Турецкого крайне желательно, а ведь нужно было еще вернуться в Гармиш.
За рулем Турецкий еще раз прокрутил в уме свою беседу со Снегирем. Мог ли он распотрошить его сразу на месте? И получалось, что не мог.
Нехорошо, конечно, вышло, нескладно. Теперь придется снова напрягать Костю. А ведь его, Турецкого, от дела об убийстве Невзорова давно и официально отстранили.
Опасаясь справедливого втыка от Меркулова, Турецкий вначале переслал ему факсом докладную записку, в которой подробно изложил свои соображения по поводу объединения двух дел в общее производство и, выждав некоторое время, чтобы Костя успел все прочесть и осмыслить, позвонил в Москву.
— Что ты там опять напортачил? — спросил Костя вместо приветствия.
— А что, уже волна пошла? — вопросом на вопрос ответил Турецкий.
— Нет, но штормовое предупреждение уже объявили, — усталым голосом сострил Меркулов.
Турецкий сжато изложил суть и конкретные результаты своей беседы со Снегирем.
— Выручи, провентилируй вопрос с Ивановым. Тут, понимаешь, как бы и небольшие деньги по сравнению, конечно, с упавшим миллиардом, подумаешь, двадцать три миллиона баксов, но прояснить их источник все равно необходимо. Главное, опять фигурирует Фроловский — если не прямо, то косвенно…
— Может, тебе еще и ключ от квартиры, где деньги лежат? — возмутился Меркулов, но опять же как-то неактивно и устало. Турецкий отчетливо представил, как он сидит сейчас там, в Москве, и, прижимая щекой трубку к плечу, правой рукой массирует грудину. Но при этом уже наверняка думает, на какой козе подъезжать к Иванову. — Ладно, что с самолетом?
— Готовлю подробный отчет.
Турецкий вернулся из Мюнхена всего минут на десять позже Реддвея и как раз угодил к началу очередного совещания. Реддвей сидел мрачнее тучи, таким он его раньше не видел ни разу. «Да, каша заварилась, видать, из ряда вон», — подумал Турецкий. Если эти долбанные ирландские террористы действительно заполучат атомную бомбу и пожелают устроить где-нибудь в Лондоне, на Даунинг-стрит, 10, второй Чернобыль или вторую Хиросиму… Тем более если окажется, что ядерный заряд сперли где-нибудь в России, а продали бомбу террористам двое его, Турецкого, «питомцев»… Остается надеяться, что все это «yest laga», по выражению старины Реддвея, иначе неудобно будет смотреть в лицо потомкам.
— Что вы можете сказать об этих людях, отталкиваясь от их фотографий и установленных фактов: самолет, убийство полицейского, перестрелка в пивной? — спросил Реддвей, обводя собравшихся сумрачным взглядом. На Турецком он задержался, давая понять, чтобы тот помалкивал.
Информация про атомную бомбу, очевидно, конфиденциальна и до сведения рядовых сотрудников не доводилась — так расценил его взгляд Турецкий. Что им в таком случае сообщили? Как они будут ловить этого О'Донала?
На экране проектора появилась «русская пара».
— Эти наши новые друзья из России, судя по снимкам, явно не шишки, но и, как говорят в таких случаях в русских тюрьмах, не «шестерки», — ответила девушка, сидевшая рядом с Турецким, кажется, Ванесса или Несси. По другую сторону от нее размещался Билл, парень выглядел так, словно попал в «Пятый уровень» прямо со съемок последнего голливудского боевика «Костоломы в атаке», — та самая парочка, которая вела его из Мюнхена в Гармиш в день прилета.
Реддвей помедлил и смачно повторил по-русски с громовым «р»:
— «Шестерррки». Кто такие «шестерки», Билл?
— Я думаю, шеф, это обозначение карты самого малого достоинства в излюбленной русской карточной игре «подкидной дурак».
— Вы, Билл, являетесь воплощением классической русской поговорки «горе от ума», — пророкотал Реддвей. — Вы эрудированы и начитаны не меньше других сотрудников, но ваша память напоминает захламленный чердак. Вам стоит побегать сейчас немного с пистолетом, и желательно на свежем воздухе. Пусть ответит Ванесса!
Билл, раскрасневшись, сел, Ванесса встала, и ее соблазнительная задница, затянутая в черные брючки, оказалась как раз на уровне его глаз. Турецкий видел, как он поедает ее ревниво-завистливым взглядом. «Черт знает о чем думают», — проворчал он себе под нос.