Алевтина готовила, прибиралась, мыла посуду и говорила, говорила… Наставляла, приводила всякие примеры из собственной жизни. Оля помнит, как делала уроки под ее негромкий глуховатый голос. Когда Оле было восемнадцать, Алевтина ушла от них нянчить внуков – детей одной из племяшек, «не чужим же людям отдавать», сказала. Они посидели, выпили вина, поплакали…
Новые экономки несильно приживались, в основном из-за Милочки – уходили одна за другой. Она, Оля, поступила на экономический. Дядя Паша гордился и радовался, говорил, что смена растет. Она работала в его компании до самого отъезда… Два года назад он умер, и Оля часто думает, что свой долг ему она не отдала. Не успела.
Милочка встретила ее в аэропорту, они обнялись. Сестра стала красавицей! На нее оглядывались – казалось, когда она шла своей размашистой походкой, и развевались белые одежды – вокруг сразу же образовывался вакуум и завихрялось пустое пространство. Она приехала на красивой красной машине. Моя «Альфочка», сказала небрежно и потом всю дорогу рассказывала, что работает в Доме моды… пока здесь, но с прицелом на Европу, мосты уже наведены. Об отце она не вспоминала. Вскользь заметила, что он умер внезапно от сердечного приступа, и есть завещание… «Хочешь, возвращайся, тяни бизнес, он всегда повторял, что ты умная, а я красивая!» – рассмеялась она.
– Ты, Олька, скучная и одета, как старуха! – Милочка смерила Олю критическим взглядом. – Пошли к нам, я тебя приодену, знаешь, какие у нас модели! Наш кутюр-дизайнер учился в Париже! Негр, между прочим, фантазия дикая!
…Она уехала сразу после похорон, отказавшись «тянуть» бизнес. Ей было душно в родном доме. На похороны пришла Алевтина, постаревшая, располневшая, седая. Сказала: «Слава богу, свиделись, а то я думала, что так и помру, не повидавшись».
– Павла Ивановича жаль, хороший человек был. А ты как, не останешься? Не тяжко на чужбине, домой не надумала?
– Не надумала, – ответила Оля коротко.
– Ну, коли согрела место… Наследство-то он как поделил? Поровну или своей поболе оставил?
Оля пожала плечами и ответила, что не знает, ее это не интересует.
– Ну и дурочка! – всплеснула руками Алевтина. – Не поумнела. Он же от сердца, а лишнее не помешает. Не вздумай отказаться! Имеешь право. Тебе на пользу пойдет, а эта… – Она запнулась и добавила: – Все просвистит! Машину ее видела? Миллионы стоит! Заграничная. Моду показывает, в журналах фотографии, так и написано: Снежана! И по телевизору. Новое имя себе придумала… Ну, девка! Говорят, крутит подолом направо и налево, новые хахали каждый день. Так и просвистит отцовы деньги, копейки не заработавши. Поняла?
Милочка представила ее своему бойфренду, немногословному накачанному красавчику, не то тренеру, не то гонщику. «Шикарный мужик и в постели класс, – сказала, – но слишком ревнивый». Пообещала приехать в гости – «давно хотела побывать в Дубровнике. Поедем путешествовать по твоей Хорватии, посмотрим, что ты выбрала. Не жалеешь, что уехала?»
О том, что произошло десять лет назад, они не говорили…
Зимой Милочка написала, что вскоре выходит замуж. Возможно – еще не решила, а жених настаивает. «Нормальный мужик, небедный, влюблен как мальчишка. А я еще не знаю: то «да» скажу, то «нет», а он прямо с ума сходит. Ревнивый страшно! Везет мне на ревнивых мужиков. Обещает медовый месяц в Мексике, рядом с пирамидами…»
Три дня назад ей позвонили и сообщили, что сестра погибла…
Глава 9. Осиротевшие
…Ах! Лучше б умерла Елизавета —
бельгийская старушка-королева.
Игорек Нгелу-Икеара принес Регине цветы… Скажи ему кто-нибудь еще недавно, что он подарит розы этому крокодилу, он рассмеялся бы этому кому-то в лицо. Не просто цветы, а кремовые розы необыкновенной красоты. Регина отперла дверь и уставилась на розы. Перевела глаза на Игорька. Лицо ее сморщилось, и она заплакала. Собачка, маленький мопс по имени Чапи, поднял голову и тонко взвыл.
Игорек протянул розы:
– Это тебе, Региночка. Можно?
Регина взяла цветы, прижала к лицу. Они были холодными и влажными…
…Они сидели на диване; на журнальном столике в высокой хрустальной вазе стояли розы. Чапи сидел на ковре, переводил взгляд с хозяйки на гостя и время от времени вздыхал с подвывом.
– Чумаров дарил мне розы, – сказала Регина. – В этой вазе они стояли в последний раз, когда он умер. Подарил и умер. Красные. Попросил прощения и ушел[5]. Чапи похож на него, как посмотрю, так прямо Чумаров перед глазами…
– Он был хороший человек, – заметил Игорек.
– Он был слабак и трус, но не злой, добрый. В гости ходили, в театр, у себя принимали, на дачу ездили… Поверишь, я с тех пор была там всего два раза. Крыша прохудилась, дверь осела. Крыльцо тоже… Рядом скамейка, которую он сбил своими руками, я еще смеялась, что руки не оттуда растут. Порвала штаны, там гвоздь торчал… обругала его, а он стоял такой расстроенный, покраснел весь, руки опустил. Не стоила этого проклятая скамейка! Но понимаешь только потом, когда уже поздно…
Они помолчали.
– Хочешь виски? – спросила Регина. – Надо помянуть. Вроде есть еще…
– Я принес, – сказал Игорек. – Помянем. Ты когда ела?
– Когда? – Регина задумалась. – Утром пила кофе.
– Мясо будешь? Пошли на кухню, посидим по-домашнему.
– Не понимаю, – сказала Регина. – Почему? Кто ее убил? Всю голову сломала. И Федя молчит, на него только и надежда. Эти ни хрена не найдут, слишком много народу. И главное, все на виду, все свои! Я любила ее, ты знаешь…
Игорек кивнул.
– Не знаю, как сказать, только не смейся, – Регина посмотрела на Игорька, он кивнул. – Она была мне как сестра! Сильный характер, независимая, ничего не боялась. Или как дочка. Я боялась, что она уедет с этим аферистом Ленькой Маркиным, прямо душа болела. Думаешь, я ничего не знала? Знала! А потом вдруг появился Руслан, и у меня отлегло от сердца. Порядочный, умный, правильный… сейчас таких не делают. Ты бы позвонил Даньке Драге, как он там… еще повесится с горя!
– Типун тебе на язык! – воскликнул Игорек. – Он звонил позавчера, хотел с тобой поговорить, что-то по налогам, но ты себя… э-э-э… плохо чувствовала. – Игорек ухмыльнулся.
– А чего не сказал? Удивительное дело, пацан, клоун, а голова варит! Может, он чего знает. Поверишь, не могу забыть, как она идет… плывет! Платье колышется, стразы сверкают… и все встают! На радостях подарила ей, это было ее платье… твоя «Голубка». Она обрадовалась, мы расцеловались. Блеснула наша звездочка в последний раз и погасла. Визг этой заполошной до сих пор в ушах! Мне все время звонят… соболезнования, сопли, охи, ахи, а сами аж лопаются от любопытства. Я перестала брать трубку. Все из рук валится, за что ни возьмись…
Игорек разлил виски, поднял стакан:
– Царствие небесное!
Они выпили.
– Федя не звонил? Хоть что-нибудь уже есть?
– Звонил, уточнял кое-что. Много народу было, ты права. Как назло, видеокамера внизу накрылась, а та, что в зале, захватывает только часть. Она попрощалась и пошла за шубой, а Сандра прибежала через двадцать пять минут. Вне подозрения только те, кто засветился на камере в это время. Алиби. А остальные… народу прорва, внизу и в зале… кто где был, когда ушли, куда пошли… установить нельзя. Среди гостей ее бывшие, могли быть претензии. Колье пропало… и сережка. Я зайду к нему, узнаю, что и как…
– Зайди. Господи! Двадцать минут! Каких-то двадцать минут… И никто ничего не видел!
– Он мог услышать шаги Сандры и спрятаться в гардеробной, а потом выскочить и спуститься по лестнице. Или смешаться с толпой, когда все ломанулись смотреть!
– Ты хочешь сказать, что он был среди нас?
– Он мог быть среди нас. Куда-то же он делся, правда? Они даже не знают, женщина или мужчина…
– Женщина? Почему женщина?
– Соперница. Или не устояла перед камешками. Или месть… Если ее задушили, незачем было разбивать лицо… уже мертвой. Это ненависть.
Регина поежилась:
– Месть? Ненависть? Ты хочешь сказать, что у нее были враги?
– У всех нас есть враги, – не сразу сказал Игорек. – Ей многие завидовали…
– Тамарка Голик! – перебила Регина. – Говорят, Бродский сначала встречался с Тамаркой. Она никогда мне не нравилась, что-то в ней змеиное.
– Откуда ты знаешь?
– Вера Васильевна, главбух, сказала. Может, это она ее? А теперь замутит с Русланом. Для нее это самое то: и деньги, и положение. Сколько она у нас еще продержится? Год, два… Возраст! А потом снова в менеджеры, корячиться за копейки?
– Тамара умная… – сказал Игорек. – Не думаю.
– Думаешь, убивают одни дураки?
– Я имел в виду, что надежды вернуть Руслана у нее нет… почти нет. Она больше теряет, чем приобретает. И риск страшный… Я бы не смог.
Регина хмыкнула:
– Ты бы не смог, а она смогла. В состоянии аффекта – потому и лицо разбила. Такое у меня внутреннее чувство. А цацки? Каких деньжищ стоят! Она даже не заплакала, когда мы говорили об убийстве. Ее подругу убили, а у нее ни слезинки! Она ей завидовала. Снежана – принцесса, а эта… никто, шавка. Я думаю, она теперь уйдет от нас…
– Если это она. Я не верю. Мое внутреннее чувство молчит. Кто угодно мог, совершенно чужой человек… Тот же Леон Маркин. Ты ее просто не любишь. Ревнуешь к Снежане?
– Что ты мелешь, какая, к черту, ревность! Ленька? Из-за свадьбы? – Регина задумалась. – Вряд ли. Он аферист, а не убийца.
– Убийца ненавидел ее. Сама говоришь, он действовал в состоянии аффекта. Или она. Бывает, человек и мухи не обидит, а в состоянии аффекта… способен на все.
– Может, Алина? Все внутри, все прячет. Как уставится, у меня аж мурашки бегут. Без улыбки, молчит, слова не скажет. В глазах презрение. Мы для нее – язычники, а она – истинно верующая. Пришла-ушла, ни с кем не дружит… Будда! Снежана ее боялась, сама мне говорила. Кто-то рассыпал ее чай, и она на нее так зыркнула, что Снежана, бедная, выронила косметичку. Твоя протеже, между прочим. Да и Сандра… та еще ведьма! У меня последнее время голова болит, не иначе как иголок в куклу навтыкала. Тоже твоя. И Анька с ушами… И Юлька недоделанный! Паноптикум! Одна Снежана была нормальная… Где-то она сейчас, наша девочка…