Словно солнце вышло из-за облаков. Лицо Элеоноры Рузвельт радостно вспыхивает, и она разворачивается к Саре Джессике, которая уже улыбается во все зубы, и они обе взвизгивают, схватив друг друга за руки. От этой картины сжимается сердце; как же я скучаю по Касси и Шар.
– Правда? – спрашивает Сара Джессика.
– Ну да. То есть, конечно, какие-то правила мы еще обсудим, но, да, звучит весело.
– Ах! – вскрикивает Элеонора Рузвельт, обнимая меня. – Это будет просто замечательно!
Сара Джессика поправляет очки на носу и прокашливается.
– Я вас очень прошу, давайте как-то потише. В «Синфе» технически запрещается встречаться. – Она выглядит такой взрослой и серьезной, что мне приходится прикусить губу, только бы не улыбнуться. Господи, была ли я в их возрасте хоть раз такой самоуверенной? – Не волнуйся, мы вышлем тебе инструкцию перед свиданием.
– У вас есть инструкция?
Они обе закатывают глаза.
– Ну конечно, – говорит Элеонора Рузвельт, заправляя волосы за ухо. Они сегодня убраны в обернутую вокруг головы косичку, и выглядит она милее некуда. Индустрия моды уже ждет ее. – Там все, и правила, и указания, и СоН…
– СоН?
– Соглашение о неразглашении, – невозможно искренне подсказывает Сара Джессика.
– Нет, я знаю, что это такое, просто… а зачем оно нам?
– Потому что, как Сара Джессика уже сказала, технически нам нельзя встречаться в «Синфе», так что нам с ней надо как-то себя обезопасить.
Я медленно киваю.
– Ты знаешь, когда Джордж сказал мне за тобой присматривать, он явно где-то ошибся.
Элеонор Рузвельт улыбается мне:
– О, он сто процентов имел в виду, что за мной следить надо, а не присматривать. Увидимся, Чи Кики! И добро пожаловать в состав Тетушек! – На этих словах Элеонора Рузвельт и Сара Джессика уходят, возбужденно треща друг с дружкой.
Мой второй день в «Синфе» не так плох, как первый. Он еще хуже. Я вхожу в класс, полная решимости быть лучшей версией себя и завести друзей, но меня немедленно окликает Джонас:
– Эй, Гиги, иди сюда. Поговорить надо.
Гиги? Да пошел он. В этот момент я вспоминаю, что – боже – Джонас может вполне оказаться Дрожжебоем, и живот сводит так сильно, что аж начинает мутить.
– Спасибо, обойдусь, – говорю я, опустив голову и отказываясь встречаться с ним глазами.
Вместо этого я иду сразу к своей парте, ни на кого не глядя. Даже с Лиамом не здороваюсь.
– Эй, я серьезно, это тебе не шутки, – говорит Джонас уже громче. – Я как староста класса с тобой сейчас разговариваю.
Легкомысленное настроение в классе резко исчезает. Все смотрят на нас. Лиам выпрямляется на стуле и словно бы пытается поймать мой взгляд, но я слишком занята тем, что прожигаю им Джонаса. Крепко сжав в пальцах лямку сумки, я делаю глубокий вдох и справшиваю:
– Да, Джонас? Чем могу помочь?
– Мы в «Синфе» очень серьезно относимся к репутации нашей школы.
Он что, речь читает?
– Ну да, – бормочу я.
– Ты читала руководство ученика?
– Джонас, успокойся, – говорит Лиам.
Я бросаю взгляд на него, затем снова на Джонаса, который, очевидно, все еще ждет моего ответа.
– Ага. – Обложку так точно видела.
Джонас выдает самое театральное «Да?» на свете. Оно звучит как «ДА-А ЧТО-О ТЫ ГОВОРИ-ИШЬ».
– Забавно, потому что на тридцать седьмой странице в пункте пятьдесят один «А» черным по белому написано, что нам запрещается носить школьную форму вне школы.
– Чего? – Я смотрю ему в глаза и жалею об этом незамедлительно, потому что меня снова встречает она, эта вечная усмешка, от которой волосы на затылке встают дыбом и неимоверно хочется врезать ему по роже. Я трясу головой. – Но это же глупо. Нам что, переодеваться, прежде чем выходить отсюда?
Джонас закатывает глаза:
– Нет, по дороге от школы до дома можно. А вот останавливаться в торговых центрах, магазинах или кафе, пока на тебе униформа «Синфы», нельзя.
– Что? – вырывается у меня. Голова идет кругом от того, как это тупо. В «Миньянге» мы с девчонками всегда сразу из школы шли в ТЦ. Джонас наверняка выдумывает.
– Эй, правила писал не я, – говорит он так, словно мои мысли прочитал. – Просто как-то неловко выходит, что тебя спалили за нарушением школьных правил в первый же день.
– Что? – спрашиваю опять. Кажется, у меня истощился словарный запас. Все одноклассники все еще смотрят на нас.
– Джонас… – Лиам вздыхает. – Да ладно тебе.
– Не лезь, понял? – говорит Джонас. – Я тут новенькой правила школы объясняю. А если бы ее учитель заметил на людях в форме? Что, хочешь, чтобы ее после уроков оставили?
Пейшан рядом с Джонасом качает головой, словно бы говоря: «Аккуратнее надо быть».
Картинно вздохнув, Джонас достает телефон и открывает тикток. Потыкав в экран, он демонстрирует его мне. Из динамиков вырывается громкая музыка.
У меня отвисает челюсть. В ролике запечатлены мы с Касси в «Кейк Хо», смеющиеся над куском торта. Подпись к видео гласит: «Ну и дети пошли, сразу из школы бегут тратить деньги в кафе. #Синфа».
– Че… – Кажется, у меня скоро мозг польется из ушей. Тут столько проблем. – Мы просто едим торт в кафе. Не в караоке орем и не раскидываемся деньгами на улице. Кто это вообще заснял? Это же стремно.
– Ты была в кафе «Кейк Хо», – Джонас делает ударение на «Хо». – Правила есть правила: форму за пределами школы носить нельзя, кроме как по дороге домой.
– Я думаю, она уже все поняла, – рычит Лиам, но Джонас еще не закончил.
– Когда ты носишь униформу «Синфы», ты представляешь собой саму школу. Ее надо с гордостью носить, а не марать нашу огромным трудом заработанную репутацию.
– Да каким образом я замарала вашу идиотскую репутацию, поев гребаного торта, петух ты напыщенный?
Все дружно ахают, а я тут же понимаю, что не просто нарушила собственное решение не реагировать на Джонаса, а провалилась с треском. Дурная ситуация немедленно превращается в катастрофу, потому что кто-то прокашливается у двери, и нашим глазам является мистер Тан, прожигающий меня взглядом.
– Вы только что назвали своего товарища петухом? – ядовито спрашивает он.
Я знаю, что мне нужно извиниться, я знаю, чего от меня требует наша культура, но внутри меня все кипит. Черт подери, кто-то снял меня на видео и выложил в тикток. Неужели это не самая возмутительная вещь в этой ситуации?
– Да, – говорю я, вскинув подбородок и глядя мистеру Тану в глаза.
– Кики, – шепчет Лиам, – не на…
– Но не волнуйтесь, – продолжаю я, – это только потому, что он это заслужил.
У мистера Тана отвисает челюсть. Пара учеников ахают. Воздух в комнате практически трещит как от электричества. Потом мистер Тан говорит:
– Подойдите сюда.
Мышцы в ногах сводит от страха, и я едва ли не забываю, как ходить, но каким-то образом заставляю себя выйти к доске.
«И что он мне сделает, – говорю я себе, – ну после уроков оставит. Плевать».
Но когда я подхожу к нему, мистер Тан говорит:
– Если вам так нравится быть в центре внимания, можете весь урок стоять здесь.
Несколько одноклассников издают возмущенные звуки.
– Мистер Тан, – говорит Джонас, – нам из-за нее доску не видно.
– Можете благодарить за это мисс Сирегар.
Мои щеки пылают так сильно, что я даже удивлена, что моя голова все еще не вспыхнула ярким пламенем. Ну конечно же, они в «Синфе» не оставляют просто так после уроков, нет, они здесь практикуют публичное унижение.
Я смотрю на свои туфли, стыдливо поджав пальцы ног, но мистер Тан говорит:
– Нет-нет, смотрите прямо, на своих одноклассников. Чтобы помнить, что вы испортили им урок.
Глаза щиплет от слез, но я сосредоточенно вдыхаю воздух через рот, чтобы не заплакать, и смотрю перед собой.
«Просто сфокусируйся на стене напротив, – говорю я себе. – Игнорируй все остальное». Но осуждающие лица одноклассников сложно не замечать, а мистер Тан уже начинает урок. К счастью, после десятиминутной лекции учитель говорит нам разбиться по группам и продолжить обсуждение проектов. Я с облегченным вздохом делаю шаг к своим, но мистер Тан велит мне оставаться на месте.
– Но моя группа…
– На этом уроке обойдется без вас. – Мистер Тан щурится на меня. – Вы должны понимать, что мы здесь, в «Синфе», очень серьезно относимся к поведению учеников. «Чистота характера, усердие в деле» – вот девиз нашей школы. Можете остаток часа подумать о том, что это значит и как ваше поведение отразится на вашей группе.
Я смотрю на них, единственную тройку учеников среди четверок, и мой желудок делает кульбит. Потому что в этот момент я понимаю, что они, может, даже рады, что меня там нет и никто не ругается с Джонасом из-за нашей игры. Может, без меня они могут начать куда-то продвигаться и прорабатывать его отвратную идею. Может, оно даже к лучшему. «Чистота характера, усердие в деле», тьфу, что это за девиз такой? Девизом «Миньянга» было «Служить и не врать», что тоже такое себе, но, по крайней мере, его никто не цитировал. Половина учеников вообще вряд ли знает о его существовании.
Когда наконец-то раздается звонок, я торопливо иду к своему месту мимо рядов, не поднимая глаз. Кто-то шепчется, но я мысленно пою «ля-ля-ля», чтобы не слышать тех гадостей, которые они наверняка обо мне говорят. Садясь рядом с Лиамом, я отказываюсь на него смотреть. Вообще не поднимаю глаз от парты весь следующий урок.
И тем не менее, несмотря на запрет телефонов, кто-то умудрился записать то, как я называю Джонаса напыщенным петухом.
К большой перемене это уже хит тиктока. Я на повторе ору «Петух ты напыщенный! Петух! Петух!» снова и снова, пока Гвен Стефани на заднем плане поет: «This shit is BANANAS! B-A-N-A-N-A-S!» Хештег #ЧумнаяКики. Я слышу это отовсюду в коридорах. На перемене хотела сходить в столовую, но после четвертого «B-A-N-A-N-A-S!» не выдерживаю и вместо этого сворачиваю в ближайший туалет. Разумеется, на большой перемене там полно девушек, поправляющих прически и болтающих о том о сем, и у них в руках телефоны, и даже там я не могу скрыться от голоса Гвен Стефани. Они все смотрят на меня. Кто-то смеется, и я торопливо выскакиваю из туалета и быстро иду вниз по коридору, едва понимая, куда меня несет. Поворот, другой, и вот я внезапно оказываюсь в тихой части школы.