– Чего? Да брось.
– Немножко. Но ты оказалась классной девчонкой и хорошей подругой. И благодаря тебе мы делаем проект, который мне действительно нравится.
– А что, сисястая героиня Джонаса с огромными пушками тебе не нравилась? – шучу я.
Пейшан смеется:
– Она была ужасна! Но ты понимаешь, я сама себе не доверяла. Подумала, ну, я в игры не играю, а он играет, ему лучше знать, чего люди хотят. Теперь я знаю, что своим инстинктам нужно доверять. И все это твоя заслуга. Так что спасибо.
Я умудряюсь выдавить из себя:
– Да не за что.
Внутри меня сражаются чувства вины и благодарности. С одной стороны, я рада, что этот разговор происходит. С другой – чувствую себя неимоверно виноватой, потому что нам нравится один парень, а Пейшан об этом даже не знает. С этим я справиться не могу, поэтому резко отвожу глаза, хватаю ее за руку и тащу к ближайшему ряду вешалок, где, почти не глядя, хватаю изумрудно-зеленое платье и говорю:
– Вот это тебе очень подойдет. – К счастью, платье и правда классное; атласное, до колена и именно того насыщенного зеленого цвета, который прекрасно сочетается с бледной кремовой кожей Пейшан.
Она распахивает глаза.
– О-о, вот это шик. – Она счастливо вздыхает. – Жду не дождусь. Родители впервые разрешили мне пойти. В предыдущие годы они говорили, что еще слишком маленькая, чтобы ходить на танцы, – она драматично приглушает голос: – С мальчиками.
Я театрально в ужасе прижимаю руку к груди:
– С мальчиками! Еще чего придумают?
– Ага, скажи? – смеется она. – Вечно они со своим: «Не успеешь оглянуться, как ты уже беременна в подростковом возрасте, а мы лишились репутации!» Как это мило, что они мне так не доверяют.
– Не принимай близко к сердцу. Звучит как любой китайский или индонезийский родитель.
– Ага. – Она вздыхает. – Так что, ты себе платье уже нашла?
Пожимаю плечами. Теперь, когда мы с Пейшан вот так вот болтаем, мысль о том, чтобы подбирать симпатичное платье с расчетом на Лиама, кажется неправильной.
– Я вообще, наверное, у мамы одолжу.
– У нее тоже полный шкаф платьев, пошитых на заказ, которые она надела ровно один раз на чью-то свадьбу и больше не доставала?
– Да! Именно. – Мамин шкаф ломится от прекрасных, дорогущих платьев, которые она больше никогда не наденет, потому что дважды показаться на людях в одном наряде значит «потерять лицо».
– Уверена, ты будешь сиять, – говорит Пейшан. – Джонас помрет.
– Хотелось бы, – бормочу я, и мне самой же становится противно, что я такая злая. – В переносном смысле, конечно.
Она смеется, потом медлит:
– Эм, а что у вас вообще за история? В смысле я уважаю твой выбор и все такое, но как вы с Джонасом вообще начали встречаться?
Воздух со свистом выходит из легких. Боже, ну как это объяснить? Глупо улыбнувшись ей, я говорю:
– Ахах, да как-то так получилось. – Господи, как я ненавижу всю эту ситуацию.
К счастью, Пейшан просто кивает и закрывает тему:
– Пойдем, я примерить хочу. А ты скажешь, идет мне или нет.
Слабо улыбаюсь, чувствуя себя полнейшим говном. Еще три дня, говорю я себе. А потом, даже если я не смогу сказать Лиаму о своих чувствах, по крайней мере, я избавлюсь от Джонаса, а это уже что-то.
Глава 18
Мама делает восемь миллиардов фотографий нас с Джонасом, причитая, как «ослепительно» и «по-королевски» он выглядит в смокинге. Нет, ну тут надо быть слепой, чтобы не признать, что Джонас и правда отпадно смотрится в смокинге. Он зачесал волосы назад, а его наряд подчеркивает широкие плечи и сильную челюсть. Даже как-то сложно не залюбоваться результатом. Не то чтобы это как-то отменяло тот факт, что под симпатичной мордашкой и дорогой одеждой кроется та еще змея.
Когда я спустилась по лестнице в мамином черном платье-рыбке и на каблуках от Феррагамо, Джонас одобрительно кивнул и с самодовольной усмешкой выпятил подбородок. Я с трудом сдержала желание врезать ему по роже. Интересно, а то, сколько раз мне уже приходилось уговаривать себя его не бить, является признаком проблем с гневом? Или это нормальная реакция большинства людей, которые встречают Джонаса? Так и хотелось закричать: «Не для тебя вообще-то наряжалась!» – но я прикусила язык.
– Повеселитесь там, – говорит папа и хлопает Джонаса по плечу. – Доверяю Кики тебе, позаботься о ней.
Боже мой, убейте меня. Я была о папе лучшего мнения, что это за патриархальный спектакль.
– Я и сама могу о себе позаботиться, – шиплю я сквозь зубы.
– Кики, – отчитывает меня мама, хоть и без обычной резкости, вероятно, не желая пугать Джонаса, – папа просто заботится о тебе.
– Ну, учитывая, что главный риск для женщин на свиданиях – это то, что их изнасилуют или убьют, как-то странно, что мы до сих пор говорим мужчинам, с которыми на них идем, позаботиться о нас?
– Кики! – срывается мама.
Я поджимаю губы. Живот сводит, и это никак не связано со вшитым в платье жестким корсетом.
– Прости, – бормочу я Джонасу. – Это не в том смысле, что ты убийца или насильник.
«Просто мудак», – добавляю я мысленно, но очень мудро решаю эту часть не озвучивать.
– Все в порядке, – смеется Джонас. – Вот это мне и нравится в вашей дочери, ом, танте, – говорит он маме с папой так, словно меня здесь нет. – Всегда высказывает то, что на уме, и неважно, кого при этом заденет. Это необычно. Люблю девушек, которые могут со мной потягаться.
Мама с папой сияют и впитывают в себя каждую каплю этого бреда. Так-то звучит неплохо, но если вдуматься, то несложно понять, что Джонас полнейший сексист. Девушки ему нравятся, которые могут «потягаться», понимаешь ли, как будто мои мнения и их озвучивание – это так, развлечение. Как только ему надоедает, он ждет, что я перестану быть такой «саркастичной» и «буйной» и превращусь в мягкую и покорную.
– Ну, хорошо вам провести время! – кричит мама нам вдогонку, пока Джонас выводит меня из дома.
Сегодня он решил оставить «Астон Мартин» дома, вместо этого выбрав роллс-ройс с шофером. Он очень картинно открывает для меня дверь, и я слышу, как мама счастливо вздыхает с крыльца. Все ее мечты сбываются: дочь едет на танцы с членом высшего общества. Я знаю, что она мечтала об этом с тех самых пор, как Шарлот замутила с Джорджем Клуни, потому что она не переставая возмущалась, как это Шарлот смогла, а я нет, и что если бы у меня были мозги, я бы уже давно последовала примеру двоюродной сестры и захомутала миллиардера.
Не знаю, что там задумал Джонас, но он явно пылает от предвкушения, потирая ладони.
– Этот вечер ты запомнишь на всю жизнь. – Он ерзает на сиденье и сверкает глазами.
Я в этом как-то сомневаюсь и почти говорю ему об этом, но сегодня вроде как наш последний день вместе, так что я решаю не быть совсем уж тварью. Вместо этого я улыбаюсь своей самой постной улыбкой и смотрю в окно. Весь этот фарс почти закончился. Сегодня я смогу порвать с Джонасом и рассказать обо всем Лиаму. Сердце бьется быстрее, мечтая о жизни не-девушки-Джонаса.
Всю дорогу до школы он болтает обо всякой неинтересной фигне – а может, даже и интересной, но только не от него. Так или иначе, я то и дело отвлекаюсь, просто периодически кивая и мыча, а он даже не замечает, что по большей части разговаривает сам с собой. Когда мы приезжаем, от меня не укрывается, что дверь мне открывает его шофер, а не он сам. Не то чтобы мне нужно, чтобы Джонас открывал мне дверь, просто смешно, как картинно он это делал у моего дома, перед моими родителями. Сейчас же он стоит в метре от меня, оттопырив локоть и гордо вскинув подбородок. Мне что, серьезно придется идти с ним под руку?
Безобидная и скучная, напоминаю я себе. Уже почти финиш! Сделав глубокий вдох, я обнимаю его локоть рукой. И даже не морщусь при этом и не плююсь от отвращения, ай да я!
Мы вместе поднимаемся по ступеням и направляемся к спортивному залу. Еще в коридоре становится слышно доносящуюся оттуда музыку, а вокруг мелькают разряженные в пух и прах ученики. Джонас машет им рукой, и я пытаюсь убрать свою, но он ловит меня, возвращает на место и похлопывает по плечу. Он, наверное, думает, что успокаивает меня, но я в этом жесте вижу только снисходительность.
– Эй, чел! Отлично выглядишь! – кричит ему какой-то парень, которого я видела в 11-м «Справедливость».
– Спасибо, бро! – откликается Джонас, наверняка считая себя очень крутым.
Подходим к столику у дверей спортзала и расписываемся. Я быстро проглядываю список гостей, пытаясь найти там Лиама, но вижу только Пейшан. Настроение тут же ухает вниз. Лиам, может, и не моя пара этим вечером, но я хотела посмотреть на него в смокинге. Ну и, да, хорошо, я хотела, чтобы он в свою очередь посмотрел на меня в платье и при макияже, вместо наших обычных школьных лиц. Странно, что они с Пейшан не вместе пришли.
– Не забудьте проголосовать за Короля и Королеву Весны, – говорит нам парень за столом, указывая на огромный ящик.
Подойдя к нему, мы с Джонасом берем каждый по карточке и записываем наши голоса. Рядом со словом «Король» я не задумываясь пишу Лиама. Ноль сомнений, он идеальный Король Весны. А вот Королева… хм-м. Стоит написать Пейшан, но, блин. Стиснув маркер в пальцах, я заставляю себя вывести ее имя. Не хочу быть тварью, которая не может проголосовать за хорошего человека из простой ревности. Имя Пейшан выходит немного неровным, но главное, что выходит. Сложив бумажку, я бросаю ее в ящик.
– Готова? – спрашивает Джонас, улыбаясь мне. От такой улыбки у большинства бы сердце пустилось в пляс.
Я заставляю себя улыбнуться в ответ:
– Ага.
И мы заходим в двойные двери.
Мне приходится притормозить, чтобы осознать все великолепие помещения. В «Миньянге» танцы всегда были достаточно скромными, а украшения обычно делал студенческий совет из кучи воздушных шариков. Весенняя дискотека в «Синфе» – из совершенно другой категории. Студенческий совет эти украшения точно не мастерил. Стены увешаны мягкими серебряно-белыми занавесками. Та же ткань то здесь, то там свисает с потолка, украшенного тысячей мерцающих огней, напоминающих волшебное звездное небо. Вокруг высятся десятки великолепных цветочных башен. Лилии, розы и орхидеи рассыпаются вокруг огромных ваз, наполняя весь зал ароматом. Играет живая музыка, достаточно громкая, чтобы сгладить любое неловкое молчание, но достаточно тихая, чтобы ее не нужно было перекрикивать. На дальнем конце зала установлена сцена, украшенная цветами по краям. В одной стороне зала огромный буфет, в другой – диваны. Большинство из них заняты учениками, а у буфета толпится и того больше. На танцполе пока никого не