Вспоминаю себя до перевода в «Синфу». Когда я училась в «Миньянге» вместе с Касси. Да, я не была идеальной, но та девушка мне нравилась гораздо больше. Она никогда не стеснялась высказывать свое мнение. Она никогда не пыталась казаться тише, чтобы стать удобнее для пацанов. Я киваю, и Шарлот улыбается.
– Ты не та, кем они тебя считают, – ласково говорит она.
Разеваю рот, потому что, вау, а она ведь права. Я не #ЧумнаяКики. И не скромная девушка Джонаса. Никто из моих одноклассников меня не знает, за исключением, может быть, Лиама, да и там я пряталась под несколькими слоями лжи.
– Мне кажется, мне многое надо объяснить и много перед кем извиниться, – говорю я наконец.
Шарлот настороженно хмурится:
– Но перед теми, кто это заслужил, так ведь?
Улыбаюсь:
– Да. А когда закончу извиняться, буду готова дать отпор всем остальным.
– Вот это та Кики, которую я знаю.
* * *Когда половица в родительской спальне скрипит под моей ногой, папа резко садится и выставляет руки перед собой.
– А ну стой, вор! – кричит он. Мама рядом с ним что-то бурчит, а потом продолжает храпеть.
– Пап, это я!
– Кики? Что… сколько времени? Ты в порядке?
До меня доходит, что, наверное, стоило подождать хотя бы рассвета, прежде чем вламываться в спальню к родителям. Но мне нужно с ними поговорить.
– Э, где-то около пяти утра? – морщусь я.
Папа тянется к прикроватному столику и включает лампу. Мама со стоном закрывает глаза рукой.
– Что такое? – сипит она. – Кошмар приснился?
– Учитывая, что мне уже не три годика, нет, я не бегу к родителям прятаться от ночных кошмаров. – Выходит так ядовито, что даже меня саму перекашивает. – Простите. Не хотела так… грубо. Просто… – Делаю глубокий вдох. – У меня уже долгое время проблемы, и я, честно говоря, на вас немного злюсь.
Это привлекает их внимание. Мама с папой оба садятся и смотрят на меня.
– Злишься? На нас? – переспрашивает папа. – За что?
– За что? – взмахиваю руками и тут же напоминаю себе сохранять спокойствие. – За то, что перевели меня в «Синфу».
Мама вздыхает:
– Саянг, я же объясняла…
– Да, я знаю. Вы хотели, чтобы я училась в школе для богатых, чтобы я научилась дисциплине и все такое прочее. Но вы никогда даже не интересовались, как у меня дела там.
Они выглядят озадаченными.
– Ну конечно же, у тебя все хорошо, – говорит папа. – Ты же замечательная, друзья тебя любят, учителя тоже…
– Да нет, учителей я бешу, а друзей у меня нет. Ну ладно, хорошо, пара подружек у меня появилась, но совсем недавно, и то, мне кажется, только потому, что им стало меня жалко.
Какое-то время мама с папой просто смотрят на меня с открытыми ртами, как рыбки. Если бы мне не было так грустно и если бы тема разговора не была такой болезненной, я бы посмеялась над их выражениями.
– Но, – лепечет мама. – Ты… ты же популярная!
– Я была популярной. В своей старой школе. Той, которая, по-вашему, мне не подходила.
Мама трясет головой:
– Кики, я знаю, что ты думаешь, будто я перевела тебя в «Синфу» исключительно для того, чтобы ты повысила свой статус и нашла себе богатого парня, но это правда не так.
Я щурюсь:
– Да что-о-о ты.
– Ну ладно, хорошо, я и правда надеялась, что ты найдешь кого-нибудь милого и влиятельного, вроде Джорджа Клуни. Но главным образом мы с папой… мы подумали, что тебе стоит узнать, как наше общество устроено. «Миньянг» – хорошая школа, но там все так… либерально.
– Что хорошо, – поспешно добавляет папа. – Но мы хотели, чтобы ты научилась выживать в более традиционных условиях, потому что, нравится тебе это или нет, остальная страна – да большая часть Азии, честно говоря – все еще очень традиционная. Мы подумали, тебе стоит научиться вписываться в общество, пока ты еще в школе.
Я понимаю, о чем они, но ощущение несправедливости раздирает меня изнутри. Мне стоит научиться «вписываться», как положено всем девушкам.
– Я понимаю, – говорю я наконец. – Но похоже, единственное, чему я научилась, это тому, что я не хочу вписываться.
– Кики, – вздыхает мама.
– Нет, не хочу. Не в такой токсичный мир, как эта «Синфа». Вы знаете, как меня в школе прозвали? – Голос ломается, лицо горит огнем от злости и стыда, потому что мне не хотелось рассказывать об этом родителям. – Чумной Кики.
У папы отваливается челюсть, а мама прикрывает рот рукой.
– Что? – ахает она.
– Они даже хештег завели, все дела. Вот, смотрите.
Достав телефон, я открываю ShareIt и вбиваю в поиск #ЧумнаяКики. Больше сотни постов. Отдав телефон маме, сверлю взглядом собственные ноги, чтобы не смотреть родителям в глаза. Я знаю, что это к лучшему, знаю, что мне нужно рассказать всю правду, чтобы они поняли, что со мной творится все это время, но легче от этого не становится. Мне больно рушить представления родителей обо мне. Я знаю, что они оба всегда мной гордились, как они любят рассказывать всем, что меня любят учителя и одноклассники. Когда Шарлот приезжала прошлым летом, мама радостно вспыхивала каждый раз, как я советовала ей, что лучше надеть и как себя лучше вести. Они видели во мне прирожденного лидера, и мне больно вот так вот выставлять свою слабость напоказ.
– Это… – Мама яростно листает ленту. Когда она поднимает на меня глаза, я замираю, потому что я никогда еще не видела у нее такого выражения лица. Мне частенько случалось видеть ее раздраженной, возмущенной, даже огрызающейся, но еще ни разу – вне себя от злости. Все ее лицо пылает гневом. Она сжимает мой телефон в руке так сильно, что удивительно, как он еще не треснул. – Это… – шипит она опять. – Это твоих одноклассников посты? Из «Синфы»?
Киваю и тянусь за телефоном.
– И это еще не все.
– Еще не все? – ошарашенно переспрашивает папа.
Открываю тикток и опять набираю хештег.
– Я вам еще много о чем не рассказывала. – А теперь самое сложное. Надо признаться им в обмане, в том, что я год играла, притворяясь мальчиком, объяснить то, как об этом узнал Джонас и как он шантажом вынудил меня с ним встречаться.
Мама выглядит так, словно ее сейчас стошнит.
– То есть Джонас Арифин – вот тот самый Джонас – заставил тебя…
– Кики, – перебивает ее папа с болезненным, свирепым выражением лица, – этот парень, он же не?.. Он не принуждал тебя?..
– Нет! – поспешно восклицаю я. – Нет, нет. Ему хватило совести, – ха, как смешно говорить о совести Джонаса, – нет, он никогда ни к чему меня не склонял, к чему я не была готова. Мы даже не целовались, ничего такого. Ну, он поставил условие, что мы будем держаться за руки, что тоже не очень, но в сравнении… я как-то подумала, ладно, переживу.
Папа на секунду жмурится, и все его лицо кривится от боли, но когда он открывает глаза и смотрит на меня, в них столько нежности, что у меня опять наворачиваются слезы.
– Я надеюсь, тебе больше никогда в жизни не придется говорить «переживу», когда речь идет об отношениях с парнем.
С трудом выдавливаю:
– Спасибо, пап. – Потом прокашливаюсь. – Так вот…
Я рассказываю им все, что случилось прошлой ночью. О том, как Джонас меня раскрыл при всех, как Лиам ушел, как я убежала. Показываю им видео на тиктоке. Мама смотрит, не отнимая ладонь ото рта, а папины руки сжимаются в кулаки до побелевших костяшек.
– Боже мой, – говорит мама. – Дети такие чудовиша. – И поспешно добавляет: – Кроме тебя, конечно.
Это даже вызывает у меня легкую улыбку.
– Конечно, кроме меня. Я сокровище.
Мама не то всхлипывает, не то смеется:
– Ты сокровище. Еще какое. Поверить не могу, что эти звери с тобой сделали.
– Ты немного перегибаешь, но спасибо. Справедливости ради, по большей части они плясали под дудку Джонаса.
– Боже, придушила бы этого мальчишку, – рычит мама. – Саянг, но почему ты не пожаловалась на его шайку учителям? Или там завучу? Есть же у вас такой?
– Я пыталась, но директор свалил всю вину на меня и сказал, что мне нужно измениться, чтобы не выделяться среди остальных.
Папа сокрушенно кивает головой:
– Стебель риса, который выше других, попадает под косу. Известная китайская мудрость. Традиционные китайские ценности ставят групповое единение превыше всего; индивидуализм не так поощрялся, как в современные времена.
Щурюсь:
– Что-то мне кажется, что мудрость эта японская.
Папа смущенно пожимает плечами:
– Уверен, у китайцев тоже что-то такое есть.
Не могу не улыбнуться:
– Да, наверняка у наших предков было что-то похожее.
– Ну, – фырчит мама, – я думаю, мы все согласны, что сейчас говорить о рисе смысла нет. Я готова эту проклятую школу с лица земли стереть. – Она и правда выглядит так, словно готова ворваться в школу со всей свирепостью и буйством, свойственной только китайским матерям, и высказать директору Лину все, что она думает о нем и о «Синфе».
На секунду мне очень хочется ей это позволить.
– Мам, нет.
Они оба хмурятся.
– Почему нет? Если они думают, что им можно травить нашу дочь только потому, что… – распаляется мама, пока папа добавляет:
– Звоню седьмой тетушке, она подскажет, что делать, она юрист.
Машу обеими руками, чтобы остановить их:
– Так, так, стоп! И да, пап, не обязательно каждый раз говорить, что седьмая тетушка юрист, когда о ней заходит речь. Она моя тетя, я в курсе, кем она работает. – Глубокий вдох. – Так вот, мне кажется, у меня есть идея получше, как с этим разобраться. Потому что я более чем уверена, что в «Синфе» уже привыкли к жалобам родителей. Они уже точно знают, что сказать, чтобы заткнуть вас на месте. А вот к моему подходу они будут совершенно не готовы.
Мама щурится на меня:
– Ничего нелегального, я надеюсь?
– Нет! – Я умоляюще смотрю на них. – Доверьтесь мне, пожалуйста. А как закончу, можете жаловаться, сколько вашей душеньке угодно.