Поэтому, когда российские немцы не встречают эмоционального отклика в своих германских партнерах в жизненно важных для себя вопросах сохранения своего народа, возрождения своей национальной культуры, сохранения своей национальной идентичности — о чем наш лепет? В этих партнерах вся такая же их собственная боль либо давно загнана в кровоточащие глубины души, либо давно выжжена серной кислотой денацификации, либо просто не могла возникнуть, потому что гены этой боли уничтожены в предыдущих поколениях, и потомство уже безнационально.
Германские чиновники при рассмотрении антрагов (заявлений на въезд) российских немцев обвиняют их в том, что они, вырванные из родных мест проживания, распыленные по необозримым территориям среди иноязычных народов, лишенные национальных школ, при фактическом запрете немецкого языка, при 60-летней дискриминации по национальному признаку, в советских условиях — "не сохранили свою национальную идентичность". Но немцы Германии, оставаясь на своей земле, будучи мононациональным народом, имея свое государство, свою экономику, не подвергаясь дискриминации по национальному признаку — утратили свою "национальную идентичность" в такой степени, что уже не понимают, зачем народу жить вместе, зачем ему национальная культура, зачем ему государственность, и почему еще находятся российские немцы, которые считают своей родиной Россию, когда есть гораздо более благополучная Германия?
Кто же потерял больше свою "национальную идентичность"? И кто больше "виноват" в своей потере? Российские немцы, вопреки геноциду сохранившие свои основные ценностные национальные ориентиры? Или немцы Германии, которые под поощрительное похлопывание по плечу превратили свою страну в подобие установки по переработке кофе, где из живых зерен народа выпаривается, вымывается все национальное, чтобы получился, как кофе без кофеина, лишь быстрорастворимый в любой жидкости порошок без национальной души под названием "европейцы"?
Второй момент, постоянно вызывающий вопросы в отношениях с германскими партнерами — это их жесткое по форме, но расплывчатое по содержанию требование демократии. Причем требование предъявляется нам с непоколебимой уверенностью в том, что демократия — это абсолютное совершенство и что наши партнеры — безусловные носители этой совершенной демократии.
На начальных этапах наших отношений слово "демократия", после российско-советских культов личности, тоталитаризмов, волюнтаризмов, застоев и прочих перестроек, никак не выводивших нашу страну на западный уровень потребительского благоденствия, действительно воспринималось как синоним и этого благоденствия, и свободы — говорить, писать, творить и критиковать что и как вздумается. Со временем, посмотрев на других и хлебнув демократии, благоденствия и свободы в родной стране, начинаешь призадумываться: а так ли уж достоин слепоглухонемого восхищения предлагаемый нам идеал?
Как вспоминается из школьных учебников, демократия — это в переводе с какого-то там древнего языка народовластие. То есть власть в руках самого народа, сам народ правит собой, как ему хочется и как ему нужно. Но из тех же учебников вспоминается, что демократии бывают, оказывается, разными.
Например, рабовладельческая демократия, когда работающие рабы бесправны, а народом являются лишь свободные граждане, они и правят. Или буржуазная демократия, когда есть класс эксплуататоров и класс эксплуатируемых. (Сегодня это звучит поблагороднее — работодатели и работобратели, и оба класса полны сознания своего значения и достоинства: первые исполнены заботы о благе вторых, просто так дают им работу да еще и деньги платят; а вторые, не в силах преодолеть свою воспитанность, соглашаются так и быть взять то, что им просто так дают, пусть и с деньгами впридачу — не обижать же добрых людей!) При этой демократии, как писали в учебниках тогда (нам неизвестно, насколько это верно сегодня) у власти почему-то всегда оказывался народ не в лице большинства воспитанных работобрателей, а в лице меньшинства давателей, которым, по Библии, труднее попасть в рай, чем верблюду пролезть в игольное ушко. Тем не менее, это тоже демократия.
Или была еще народная демократия, т. е. народное народовластие, и даже целые страны такой народной демократии. Не совсем понятно: видимо, весь народ определял, чтобы весь народ был у власти и он весь был у власти.
Но высшей формой демократии была, конечно, социалистическая демократия, т. е. когда у власти был только тот народ, который убежденно шел к социализму. А т. к. этого социализма хотели только те, кто ничего не имел, чтобы что-то, наконец, поиметь, то эта высшая форма демократии была демократией пролетариата, т. е. неимущих. Именно потому, что пролетариат, то есть те, кто ничего не имеет, — наиболее ясно понимает, чего он хочет, он в такой демократии является гегемоном. А т. к. еще больше, чем обычный пролетариат, знает и понимает, чего он хочет, его пролетарская партия, обычно кое-что имеющая, то она от имени всего пролетариата и осуществляет эту высшую демократию под названием диктатуры. Диктатуры пролетариата в первую очередь над работодателями, чтобы превратить и их в благородных работобрателей, а после завершения этого короткого процесса — диктатуры пролетариата над самим пролетариатом, чтобы не думал, что он умнее своей партии и может править собой без нее.
Этот экскурс в сферу демократии нам нужен был только для того, чтобы яснее понять, что в одном народе может быть, оказывается, несколько "народов"; и любой из них во власти — это демократия; а значит демократия может быть очень разной, т. е. совсем не обязательно общенародной. Поэтому не лишне будет, видимо, воспринимать ее с некоторой осторожностью, хотя бы чтобы предварительно выяснить, чья же это демократия. Не зря же Черчилль говорил, что демократия — очень неудобная вещь, фаталистически добавляя, впрочем, что ничего лучшего, однако, человечество пока не придумало.
Подлинная, т. е. общенародная, демократия возможна, пожалуй, только в небольшом и социально достаточно однородном сообществе, где практически все друг друга знают и где у всех достаточно равные возможности. Только в этих условиях способности человека будут определять и его признание. Через главный инструмент демократии — компетентное голосование, когда у каждого один голос, все голоса равны, каждый хорошо знает, о чем идет речь, и каждый свободен решать, кому отдать свой голос. То есть инструмент демократии эффективно работает на создание подлинной демократии только когда каждый способен принять компетентное решение, за кого или за что отдать свой голос. И когда каждый хорошо знает всех претендентов на его голос и может сам четко определить, кто из них лучше всего справится с решением проблем всего народа. В этом случае голос каждого, как золотая монета, имеет всегда высокую ценность, твердый курс и является частью золотого запаса народа.
Совсем иная ситуация сегодня, при некомпетентном избирателе и при частичной демократии, когда голос как товар продается и покупается не в интересах народа, а в личных или групповых интересах. При этом нужно учесть еще одну существенную тонкость: при любом голосовании, даже самом наидемократическом, истина большинством голосов не устанавливается. Например, в вопросе, когда будет солнечное затмение, где лучше вырыть колодец или за какую сумму Моника Левински согласится продать свое хранимое от химчистки платье — один голос знающего человека может быть ближе к истине, чем миллионы других. (Почему умный монарх или диктатор может иногда сделать для народа, для страны больше, чем иной многопартийный парламент.) Тем не менее, по законам демократии это будет определено большинством избирательных бюллетеней.
Но это бы Бог с ним, мир от исхода голосования по таким вопросам не рухнет. Хуже, когда еще меньшим специалистам в гораздо более сложных — государственных вопросах, предлагается тем же своим некомпетентным демократическим голосом определить внешнюю политику супердержавы на ближайшие четыре года.
То есть инструмент демократии — равное голосование — может принести пользу только в сочетании с компетентностью владельца голоса. В противном случае инструмент демократии может оказаться слепым разрушительным орудием. А если этим орудием будут еще и манипулировать ловкие кандидаты, что сегодня и происходит, то "лучшее, что придумало человечество", может запросто и погубить это туповатое человечество.
Можно сказать, что современная демократия разорвала необходимую связь между основой демократии — компетентностью демоса-народа, то есть избирателя, и формой реализации этой компетентности — голосованием. От подлинной демократии сегодня осталась только прежняя ее форма голосования; за эту форму, манипулирование ею и идет борьба. Не за то, чтобы в стране правил народ, не за то, чтобы власть правила в интересах народа, а за то, чтобы любым путем получить голоса и дорваться до власти. До власти, которая сегодня так выгодно конвертируется в большие деньги через лоббирование интересов огромных денег.
Отсюда сегодняшняя демократия заинтересована не в повышении компетентности избирателей и народа (т. е. не в их образовании, воспитании, развитии), а в создании эффективных механизмов манипулирования их сознанием с целью на выборах шулерски присваивать себе их главный капитал — избирательный голос, как ключ к золотому, сырьевому и прочим запасам страны…
Сохранение демократической формы голосования при устранении компетентности избирателя (не знает государственной политики, не знает программ партий и кандидатов, не знает самих кандидатов и их подлинных целей) превращает и саму демократию в фарс. Одного этого уже достаточно, чтобы отказаться от нечестной игры в выборы в сегодняшней их форме. Однако и кроме этого еще много вещей делает сегодняшнюю демократию пародией на подлинную демократию. Перечислим хотя бы некоторые из них.
Для "демократических" выборов сегодня бывает достаточно участия 25 процентов избирателей. Это означает, что политика в регионе, а то и в стране, определяется "большинством" в 12,5 процентов плюс один голос, т. е. 1/8 частью избирателей, при этом может быть самых некомпетентных из тех, кто ходит на выборы.