– Ну и… бог с вами. У них, видно, вся семейка такая. Слишком умные. Всё, Коль, поехали. Надоело тут. Не хватало ещё с детьми нянчиться.
Нерповщик медлил. Он надеялся, что ребята одумаются. «Ну а мне-то что? Не я их сюда тащил. Витя сам виноват. Был бы поумнее, так на уазике поехал бы и детей забрал бы, чего им тут ждать? Так ведь нет, где ему о чём-то Женю просить… Как дурак, поехал на квадроцикле. Потому что гордый. Значит, если что, грех – его. И Женин. Ну в самом деле, не гоняться же за ними! Знаю я этих детей. Упрямые, ещё разбегутся, так и в щель провалятся. А в лагере с ними ничего не случится. Посидят до вечера. Им даже на пользу будет». Успокоив себя такими мыслями, нерповщик кивнул Евгению Константиновичу.
Максим, в свою очередь, надеялся, что одумается дядя Коля. Останется с ними. Расскажет охотничьи истории. «А мы бы помогли ему сети распутать. И ужином накормили бы».
Хлопнула дверь. Забормотав, проснулся мотор. Пахну́ло бензином.
Максим ещё долго следил за удалявшимся уазиком.
Плетёнка облаков наконец обветшала. Сквозь неё просочилось красное бесформенное солнце. Снег вокруг стал ещё белее. Ветер приходил краткими, но колючими порывами.
Силуэты гор окрепли. Сейчас они казались застывшими кручами волн. Их снежные вершины – пенистые гребни. Весеннее тепло разомкнёт сковавший их холод, и весь Байкал зальёт мощным приливом: воздух прорежет свист урагана, поднимется снежная взвесь из осколков наста, затем, кувыркаясь, взламывая лёд, примчатся горные буруны. Тогда не останется ни лагеря, ни развороченных логовищ, ни Максима с его друзьями. Здесь будет властвовать стихия.
– Никакой ты не дядя Коля. Ты просто Николай Николаевич, – вздохнул Максим.
Машина ещё была видна, но шум её мотора стих. Только сейчас ребята осознали, что их бросили одних в белоснежной пустыне, посреди торосов и становых щелей.
– Нет, мы не одни. С нами Дымка и Клякса, – улыбнулся Саша.
– Клякса? – удивилась Аюна.
– А что, ей подходит, – отозвался Максим.
– Ну, значит, Клякса, – согласилась Аюна.
Куда уходит кумуткан
– Ты слышишь?
– Слышу.
– Что это?
– Да тихо ты!
– Что это?!
– Да не знаю я, помолчи!
Ночью ребят разбудил странный шум. Поначалу Максим обрадовался. Подумал, что это издалека шумит дедушкин уазик. Ребята не стали гасить фонарь, и в ясную погоду их палатка должна была светиться на многие километры вокруг. Максим хотел выйти наружу, но понял, что источник шума был в нескольких шагах от палатки. И это явно была не машина.
Словно кто-то настойчиво рвал тряпки, сразу по целой стопке. Или, пытаясь завести лодку, монотонно дёргал шнур. Мотор вхолостую вздыхал и тут же затихал.
– Может, это медведь? – спросил Саша.
Максим почувствовал, как у него от страха онемели ноги. Ступни покалывало холодными иголочками. Он не знал, как себя вести. Затаиться – так, чтобы не привлечь внимание зверя, или, наоборот, зашуметь – так, чтоб спугнуть его.
– А может, волки, – продолжал Саша.
– Да тихо ты со своими волками! – Максим отвечал до того тихо, что сам едва слышал себя.
– Это медведь ломает ящики, – уверенно отозвалась Аюна. Она вся спряталась в спальнике, не было видно даже её головы. – Пришёл за нерпятами.
– Медведь боится человека, – прошептал Саша. – Я фильм видел.
– Вот и расскажи ему об этом фильме! – разозлился Максим и тоже забрался поглубже в спальник, боялся, что зверь услышит его сердцебиение.
– Может, свет погасить? – спросил Саша.
– Нет! – запретила Аюна. – Если это злой дух, он только того и ждёт.
– Какие тут духи?
– А такие! Посланники Эрлен-хана, хозяина подземного мира. Они похищают души людей и уводят их в вечное рабство. У них под землёй души – как скот. Они впрягают их в телеги. И будешь пахать их поля, где они выращивают беды и несчастья. Их потом собирает ворон и разносит по городам и деревням. Сеет страдания, как мы сеем хлеб.
– Это тебе папа рассказывал?
– Нет, учительница по физике!
– Тише вы!
– А как они души похищают?
– Через страх. Мы когда боимся чего-то, у нас душа открывается. Вот они и пугают как могут. Всякими звуками.
– И что делать?
– Не бояться.
– Как?!
– А вот так! – неожиданно в голос сказала Аюна и высунула из спальника голову.
Максима передёрнуло.
– Ты что?! – закричал он беззвучно.
Звуки прекратились. Потом вдруг приблизились, тамбур палатки вздрогнул и зашуршал. Максим как сидел на месте, подпрыгнул. В ужасе засучил ногами. Весь выпростался из спальника и прибился к противоположной от тамбура стенке. Его лицо затвердело холодной глиняной массой.
Саша сдавленно захихикал.
«Что это?» – хотел спросить Максим, но только промычал дрожащим ртом.
– Это я, я, – отозвался Саша. – Ноги выпрямил.
Аюна тоже вылезла из спальника. Стала быстро натягивать куртку.
– Ты куда? – уже более разборчиво спросил Максим.
– Туда!
Аюна расстегнула выход в тамбур и застыла – снаружи опять послышались таинственные звуки. Теперь они были ещё громче.
Аюна большими мутными глазами посмотрела на друзей и сказала:
– Страх нужно напугать. Тогда он уйдёт навсегда.
Максим не успел её остановить. Аюна закричала всем горлом. Полезла в тамбур. Замешкалась, открывая наружный вход, но вскоре выскочила на снег.
Её крик оборвался.
Максим до онемения сжал кулаки. Крик возобновился. Аюна лишь набирала побольше воздуху. Выкричавшись во второй раз, рассмеялась:
– Мне уже не страшно!
Следующим наружу полез Саша. Кричал он неумело. Неуверенно и прерывисто тянул своё «А!» – чуть громче, чем это делают на приёме у врача, с ложкой на языке.
Максим полез последним. Он не стал кричать – постеснялся, потому что Саша и Аюна к этому времени только смеялись. Страх отступил, но руки у Максима дрожали и были какими-то неудобными. Он не смог толком надеть куртку, не справился с рукавами и вышел с ней внакидку.
– Ну и зря, – сказала ему Аюна.
– Чего?
– Не напугал свой страх, значит, он к тебе вернётся.
– И пусть! Я его кулаком по темени и пинком под зад!
– Ну-ну, – вновь рассмеялась Аюна.
После тёплых спальников ребята быстро озябли. Саша даже клацал зубами.
Ни медведей, ни волков поблизости не было. Байкал был залит слепым светом луны, а посреди него оранжевым торшером горела крохотная палатка – будто едва заметный прыщик на вымазанном белилами лице японки.
Вдалеке тёмными хребтами вставали горы. Снег вокруг расстелился тончайшим шёлком. Ближайший торос был нежным изгибом ткани. Ребята любовались ночным озером, смотрели на бесконечные россыпи светлячков на иссиня-чёрном небе. Саша ходил в кружок астрономии, хорошо знал десяток созвездий, но сейчас не мог найти ни одного из них, будто оказался на чужой планете – до того кучно и небрежно лежали холодные, почти острые звёзды.
Мороз давал о себе знать. Нужно было идти в палатку.
Таинственные звуки повторялись, но ребята устали бояться и предпочитали скорее вернуться в сон, чтобы ничего не слышать.
Позже к этим звукам присоединились другие, на этот раз – больше чарующие, чем пугающие. Из-подо льда поднималось глубинное, утробное мычание. Словно Хан-хото-бабай, хозяин Ольхона, вывел в озеро свои бесчисленные стада коров и овец. Аюна подумала, что лёд прошлой ночью треснул именно от грохота их копыт. Мычание порой было протяжным и медленно утихающим, а временами – резким, звучащим короткими призывами.
Саша решил, что эти звуки издают нерпы. Поначалу ужаснулся, представив, как массивные туши проносятся в нескольких метрах под палаткой. Затем расстроился, подумав, что это суетятся матери выловленных кумутканов – ищут их по всем знакомым отныркам, зовут по именам, по их единственным, настоящим именам, в которых нет и оттенка человеческого голоса.
Лишь Максим догадался, что подлёдное мычание доносится от аргалов – взрослых самцов нерпы, готовых к свадьбе и подзывающих к себе любую свободную невесту. Дедушка рассказывал об этих звуках. Говорил, что вживую их слышало не так много людей. Крики нерп были редким явлением. Весь остальной год они оставались молчаливы и даже в опасности ничем, кроме всплеска воды, не нарушали тишину.
Когда Максим вышел из палатки, уже рассвело. Облака были скупо расчерчены по небу, будто художник, рисовавший узоры этого дня, спросонья взял вчерашнюю, успевшую высохнуть кисть с белой краской.
Максим, подняв руки, потянулся – долго, до шума в ушах. Причмокнул от удовольствия, почувствовал, как из его упругого тела выжимаются последние капли сна.
Дедушка так и не приехал.
Максим следил за тем, как Аюна варит овсянку, и пугал себя страшными мыслями. О том, что дедушка на уазике провалился под лёд. О том, что он заблудился и не знает, где их искать. Быть может, лагерь окружили становые щели, превратили его в неприступный остров? Что, если дедушка вообще забыл про них? Нет. Тут лежали его нерпы. Нерпы, за которых он заплатил. Значит, он непременно вернётся.
Оглядываясь по сторонам, Максим думал, что они здесь сами стали кумутканами, вырванными из уютных логовищ и брошенными в гиблую пустыню. Закрыв глаза, он представил, что сидит в «Бурхане». Тихо и спокойно.
– Давайте покормим Дымку и Кляксу, – предложил Саша.
– Думаешь, они едят овсянку? – засомневалась Аюна.
– Не знаю. Если голодные, то едят. У меня в Пихтинске у бабушки живёт собака. Так она даже сырую картошку хомячит.
– Ну давай попробуем.
Ребята бережно сняли крышку с ящика Дымки.
– Фу… – прошептала Аюна.
Кумуткан успел обкакаться и весь перепачкался. Будто нарочно вертелся в своём туалете. Запах был не самый приятный.
Дымка спала, уткнув мордочку в угол ящика. Лежала на боку и чуть подрагивала. Должно быть, ей снилось что-то волнующее.
– И как её кормить? – спросила Аюна.
Голос девочки разбудил Дымку. Она приоткрыла узкие щёлки глаз. Судорожно зевнула, показав при этом мелкие иголочки зубов и пятнистый язык. Окончила зевок не то бульканьем, не то хрипом. Затем вытянула и расправила веером задние ласты. Потянулась так, что задрожал хвостик. У Максима увлажнились глаза, а в нёбо упёрся глубокий, оглушающий зевок.