Я слышу свой голос:
— Она, наверное, еще не проснулась. Но все равно, уже время полдника…
Зачем я закрывала дверь на замок?! Ключ не хочет поворачиваться в моих дрожащих руках, дверь скрипит, в глазах Лорейн удивление… Открывается!
— Роми, малышка! Узнаешь тетю Лорейн?
Роми сидит на кроватке, глядя на нас своими серо-зелеными глазками, часто моргающими от неожиданного света. Лорейн смеется, она вынимает из сумочки шоколадку, она видит Роми — живую, мою! Я бросаюсь к моей девочке, подхватываю ее на руки, целую, отламываю кусочек шоколада и кладу ей в ротик…
И Роми кусает мои пальцы — больно, с настоящей, осознанной злостью.
Я улыбаюсь, я прячу руку за спину — Лорейн не должна была заметить. В глазах Роми зеленые искорки — странные, потусторонние. Но ведь это моя девочка, маленькая, фарфоровая, и она любит меня!
Звенящим полушепотом, медленно, словно заклинание, я говорю:
— Поцелуй маму.
Роми послушно тянется ко мне, прикасается мягкими губками к моей щеке, но не целует — втягивает в себя мою кожу, как присоска, от такого поцелуя останется след, надолго… Мне страшно, я сажаю Роми на кроватку, отрываю, отталкиваю ее от себя — что-то жуткое, чужое, враждебное…
— Что это у тебя на шейке? — слышится голос Лорейн. — Кто это сделал?
Все смещается, смешивается, переворачивается в дикой фантасмагории. Потолок, углы и стены надвигаются на меня — как и глядящий мне в грудь розовый детский пальчик.
Я проснулась поздно, яркий луч, пробивавшийся сквозь щелку между ставнями, уже дотянулся до середины комнаты. Если бы не ставни, солнце давно бы меня разбудило — и зачем это я закрыла их?
Я отдернула шторы, распахнула ставни — солнце светило ярко, по-летнему, и окно я тоже открыла. В лицо ударил свежий ветерок, душистый и довольно прохладный, так что я отошла от окна в глубину комнаты. Почему-то захотелось сделать зарядку — бывают же иногда благородные побуждения! Наклоняясь из стороны в сторону, я начала прикидывать примерный план на день: привести себя в порядок, позавтракать; сходить на рынок уже не успею, надо сразу ехать в пансион за Роми, привезти ее, накормить, а пока она будет спать, закончить ту главу, в которой убивают жену лорда. Если получится, начать следующую. Потом погулять с Роми в парке, а вечером можно позвонить редактору журнала… или не стоит, все-таки сегодня суббота. Да, если Роми пораньше уснет, включу, может быть, «Шоу с Дэнни».
Что-то в этом распорядке меня не устраивало — как если бы кто-то другой предложил его мне, совершенно не считаясь с моими собственными планами и обстоятельствами. Я пожала плечами, удивляясь несуразности этой мысли, и прошла в ванную. Душ не работал, я наклонилась над раковиной, энергично плеснула в лицо несколько пригоршней холодной воды — и взглянула в зеркало…
На меня смотрела почти незнакомая женщина, просто страшная в своей крайней степени изможденности. Серое лицо с коричневыми пятнами под выступающими скулами и резкими морщинами от крыльев носа к уголкам бескровного рта. Глаза тонули в бездонных черных провалах, волосы свешивались по краям лица тусклыми сбившимися прядями, мокрыми у лба и висков. Женщина, которая долгие недели не видела света и воздуха, пережила страшное несчастье, потеряла смысл и цену жизни… Нет, это не я!!!
Я — не такая. У меня блестящие волосы, выразительные глаза, яркое лицо, на которое с профессиональной тщательностью нанесен макияж. Я победительно улыбалась и держала в руке хрустальный бокал — где и когда это было?! Я вспомню, я обязана вспомнить, я не позволю себе снова впасть в безысходный омут фантасмагории…
— Мама, мамочка!
Голосок Роми едва пробился сквозь шум стекающей воды. Я резко закрутила кран, приотворила дверь ванной:
— Иду, девочка моя! — и схватилась за щетку, ожесточенно вонзая ее в спутанные волосы. Не могла же я показаться в таком виде своей дочери. Волосы поддавались с трудом и болью, в большом количестве оставаясь на щетке — похоже, что я уже месяц как не мыла голову. А как же я ходила на работу, например, вчера — а что, собственно, я делала вчера? Последнее яркое воспоминание — мониторы, прожекторы и хрустальный бокал, а все, что было потом, расползалось в смутное впечатление кошмарного сна…
— Мама!
Да, кстати, как Роми оказалась дома? Сегодня суббота, должна быть суббота, в другие дни я не сплю до обеда. По субботам я забираю Роми из пансиона, я как раз собиралась ехать. Но она каким-то образом уже здесь, она проснулась и зовет меня…
Я заколола волосы в бесформенный хвост на затылке, еще раз умылась, вытерла лицо махровым полотенцем, энергичными движениями пытаясь вызвать на щеках хоть какой-то румянец, и пошла в комнату Роми. Дверь почему-то оказалась закрытой на ключ, внутри было темно и душно — и я держала своего ребенка в таких условиях?! Сколько времени? В памяти снова зашевелились отблески ночных кошмаров, готовые стать воспоминаниями реальности — но я легонько прикусила губу и усилием воли заставила их раствориться. Не сейчас.
Я подошла к окну, отдернула шторы и открыла форточку. Потом обернулась к кроватке Роми и улыбнулась.
— Что-то мы с тобой сегодня разоспались. Ну-ка, давай вставать, умываться, одеваться! Как ты думаешь, с чего мы начнем: с завтрака или с обеда?
Роми засмеялась — розовая, заспанная, фарфоровая. На ее шейке виднелся едва заметный след, кожа в этом месте слегка шелушилась. Я не стала осматривать этот шрам и думать о нем — просто отметила, что он есть.
— А потом пойдем гулять в парк, посмотрим на уточек. Ну давай, спящая красавица, поднимайся скорее! Где наше платьице?
После завтрака я вымыла голову, навела косметику, стараясь смягчить выступающие скулы и синие тени пол глазами. Перед тем, как выходить, я до пояса высунулась в окно — и, поразмыслив, надела на Роми легкий джемперок и комбинезон, а сама — тонкое шерстяное платье в дырочку с укороченными рукавами.
Тогда — с прожекторами и бокалом — я была в теплом пуловере и еще оставила в прихожей свой длинный непромокаемый плащ… Да, из моей жизни непостижимо исчезли целые недели и даже месяцы, оставив по себе только черную тень ирреальности и фантасмагории. Но я разберусь во всем этом… потом.
Роми спала на моей кровати — маленькая нежная головка на слишком большой подушке. Время от времени я оборачивалась посмотреть на нее — через плечо, ведь моя спина закрывала ее от света настольной лампы. Было как-то спокойнее слышать ровное дыхание девочки здесь, рядом, тем более, что я не собиралась включать этот проклятый телевизор, и вообще сегодня была не суббота.
Передо мной лежала кипа бумаги — чистой бумаги должно быть много — и я нервно покусывала ручку, как всегда, когда не могла найти нужного, единственного для этой фразы слова. Только сейчас слова не имели никакого значения — никто, кроме меня, не будет читать того, что я напишу. А мне самой нужна только зацепка, реальное графическое оформление неясных кошмаров, происходивших — или не происходивших — со мной. Они вспоминались смутно и хаотично, и я пыталась расставлять их по порядку — начиная от разбитого бокала — и записывать как можно короче, как если бы это были главы будущего романа.
Кукла на качелях. Та же ситуация, но на качелях — я. Известие о гибели Роми. Дэн. Похороны Роми в склепе д'Аржантайлей. Еще один разрыв с Дэном. Похищение Роми из склепа. Приход Лорейн и мой страх — кульминация всей фантасмагории. Вот, кажется, примерно так.
Лорейн можно позвонить. Если она действительно вернулась из-за границы и заходила ко мне, у нее должно было сложиться здоровое, непредвзятое мнение обо всем увиденном. Нормальному человеку это должно было показаться странным: душная полутемная комната, в которой заперт на ключ маленький ребенок, изможденная женщина с нечесаными волосами и блуждающим взглядом если я уже тогда была такой… Когда это было? Если уже давно — почему Лорейн не зашла снова? Нет, наверное, она приходила вчера, ведь после ее визита я вообще ничего не помню…
Теперь самая важная часть кошмара: смерть и воскресение Роми. Моя дочь жива — я невольно обернулась, через плечо взглянув на спящую фарфоровую головку — да, жива: мы с ней сегодня гуляли в парке, встречали множество разных людей, пожилые женщины улыбались Роми, потом она кормила уточек вдвоем с каким-то мальчиком постарше, пока я разговаривала о детских болезнях с его мамой. Теперь я не могу сомневаться в реальности своей девочки — как тогда, перед приходом Лорейн. А след на шейке Роми… он почти незаметен: бороздка шелушащейся кожи и несколько подсохших царапинок под подбородком, так пораниться она могла где угодно, например, играя с другими детьми в пансионе…
Когда мы возвращались из парка домой, я купила газету из-за бросившегося в глаза жирно-черного заголовка: «Убийцы маленькой Роми до сих пор на свободе». Но информация оказалась самой общей, из нее никак не следовало, что речь идет именно о моей дочери. А может быть, действительно… Может, два месяца назад я прочитала в газете об этом убийстве, об убийстве двухлетней девочки по имени Роми. Так, дальше… я снова невольно оглянулась и стиснула голову руками, пытаясь сфокусировать расплывчатую и нелепую мысль. Убили какую-то девочку, и это настолько потрясло меня, я настолько отождествила ее со своей дочерью, что поверила в смерть моей Роми и во все остальное… конечно же, созданное моим воображением… Проще говоря, я сошла с ума.
Конечно, я не могла вот так сразу принять эту версию, такую вероятную в своей простоте. Завтра я пойду в библиотеку, подниму подшивки газет, прочитаю все об этом убийстве. Там должна быть и фамилия Роми, и название пансиона, и, наверное, фотография… А еще я позвоню в пансион, хотя бы от имени той же Лорейн, и мне скажут… я знала, что: вот уже два месяца, как эту девочку перестали привозить к нам…
И есть еще один человек, тот, который занимал центральное место в моих безумных грезах — или же реальной фантасмагории. Дэн может точно сказать, примчался ли он к воротам пансиона, узнав раньше всех о смерти маленькой девочки, которую при жизни он ни разу не назвал дочерью. Дэну известно, хоронили ли эту девочку в фамильном склепе д'Аржантайлей, под серым дождем, в присутствии абсолютно чужих черных людей. О том, похищала ли я ее из склепа, он может и не знать, это вообще могло остаться незамеченным… Но Дэн знает, без сомнения, предлагал ли он мне — слабой, ра