д на ону сторону, а друзии озеромь на сю сторону; и възъбрани им видимо сила христова, и не смеша». Новгород оказался на грани восстания, однако «заутра съеха князь с Городища, и оканьнии Татарове с нимь; и злых (в Комиссионном списке: злыи их) светомь яшася по число: творяху бо бояре собе легко, а меншим зло. И хочаша ездити оканьнии по улицам, пишюче домы христьяньскыя: зане навел бог за грехы наша ис пустыня звери дивияя ясти силных плъти и нити кровь боярьскую; и отъехаша оканьнии, вземше число, а князь Олександр поеха после, посадив сына своего Дмитрия на столе»[379].
Не все ясно в этом рассказе. И прежде всего кажутся противоречивыми морально-социальные оценки летописца. С одной стороны, бояре «творят себе легко, а меньшим зло». С другой — «звери диви я» наведены богом есть плоть сильных и пить боярскую кровь. Совместить эти оценки возможно, только разделив их. Первая сентенция, несомненно, отражает позицию летописца; вторая, по-видимому, принадлежит боярам. Татары прибыли в Новгород пить кровь боярскую, но бояре находят способ сделать себе легко, а меньшим зло, иными словами, перекладывают тяжесть «числа» на меньших, чернь. Думаю, что Ю. Г. Алексеев прав, отождествляя или по крайней мере максимально сближая термины «меншие» и «черные» как обозначающие «одну и ту же или во всяком случае близкие, сливающиеся друг с другом социальные группы»[380].
Еще одно трудное место в цитированном тексте — «свет зол». В отличие от Ю. Г. Алексеева, не думаю, что этот термин отражает моральную оценку[381], а понимаю под ним обозначение государственного учреждения «совета зелых», т. е. тех же «вятших»[382].
Золотоордынская дань Новгорода снова упоминается под 1270 г. Во время известного конфликта новгородцев с князем Ярославом Ярославичем изгнанный из Новгорода князь отправляет в Орду тысяцкого Ратибора Клуксовича с «лживым словом»: «новгородци тебе не слушають; мы дани прощали тобе, и они нас выгнали, а инех избили, а домы наша розграбили, а Ярослава бещьствовали». «Уже бо бяше цесарь отпустил рать на Новъгород», но вмешательство «нязя Василия Ярославича, который, взяв с собой Петрила Рычага и Михаила Пинещинича, сам поехал в Орду и убедил хана, что «новгородци прави, а Ярослав виноват», возвратило татарскую рать[383]. Очевидно, дань с Новгорода поступала регулярно, и у хана не было причин для недовольства и вмешательства.
В 1293 г. новгородцы посылали «дары» Дюденю и приняли на свой стол Андрея Александровича, чтобы избежать нападения татар, поддержавших Андрея[384]. В 1327 г. «на ту же зиму — приде рать татарьская множество много, и взяша Тферь, и Кашин и Новоторжьскую» волость, и просто рещи всю землю Русскую положиша пусту, толко Новъгород ублюде бог и святая Софья… и в Новъгород прислаша послы Татарове, и даша им новгородци 2000 серебра, и свои послы послаша с ними к воеводам с множествомь даров»[385]. Разумеется, дары 1293 и 1327 гг. не имеют отношения к регулярной дани, будучи вызваны экстраординарными обстоятельствами.
С начала 30-х годов XIV в. в летописи начинается ряд известий, привлекающих особое внимание в связи с интересующей нас проблемой.
К 1332–1334 гг. относится хорошо известный конфликт между Новгородом, и московским великим князем Иваном Даниловичем из-за «серебра закамского», следующим образом описанный в Новгородской Первой летописи: «В лето 6840… великыи князь Иван прииде из Орды и възверже гнев на Новъград, прося у них серебра закамьское и в том взя Торжок и Бежичькыи верх черес крестное целованье… В лето 6841. Прииде князь Иван в Торжок со всеми князи низовьскыми, и приела в Новъгород и сведе наместьникы, а сам седе в Торжьку от Крещениа и до Збора, теряя волость новгородскую. И послаша новгородци послы, зовуще в Новъгород: анхимандрета Лаврентиа, и Федора Твердиславля, Луку Валфромеева, и он молбы не приял, а их не послушал, а миру не дал, и прочь поехал… Того же лета послаша новгородци владыку Василья к великому князю Ивану с молбою; и приихал к нему в Переяславль с Терентием Даниловицем и с Данилом Машковицем, и давали ему 5 сот рублев, а свобод бы ся отступил по хрестьному целованию; и много моли его владыка, чтобы мир взял, и не послуша… В лето 6842… прииде из Орды жнязь великыи Иван Даниловиць; и послаша к нему новгородци Валъфромея Юрьевича, и ирия их с любовью. Той же зиме прииха в Новъгород князь великыи Иван Данилович, в четверток на мясопустной недели, месяца февраля в 16, на святого мученика Памфила»[386].
Будучи наиболее подробно изложен в цитированном тексте, рассказ о «закамском серебре» тем не менее не дает ясного представления о движущих пружинах конфликта, причинах его обостренно затяжного характера и неожиданного исчерпания. Двойной отказ новгородцам в мире и его заключение с третьим посольством демонстрируют несомненные этапы торга о серебре, но кажутся в то же время капризом великого князя, настолько немотивированными представляются его действия, как они изображены летописцем. Однако требование Иваном Калитой «закамского серебра» у новгородцев сразу же после его возвращения из Орды и заключение мира после еще одной поездки великого князя в Орду дали основание А. Н. Насонову проницательно догадаться, что просьба «закамского серебра» «вызвана была денежными требованиями Орды»[387].
Это предположение блестяще подтвердилось сообщением сравнительно недавно изданной по современному списку с копии XIX в. так называемой Коми-Вымской летописи. Под 1333 г. в ней имеется следующий текст: «Лета 6841. Князь великий Иван Данилович взверже гнев свой на устюжцов и на ноугородцов, почто устюжци и ноугородци от Вычегды и от Печеры не дают чорный выход ордынскому царю, и дали князю Ивану на черный бор Вычегду и Печеру, и с тех времян князь московской начал взымати дани с пермские люди»[388].
Значение этого текста не сводится к тому, что он разъясняет существо и ход конфликта между Новгородом и Московским великим князем. Гораздо важнее поставленный в нем знак равенства между ордынским выходом и черным бором. Догадка о тождестве этих понятий была высказана еще С. М. Соловьевым в 40-х годах прошлого века[389], сохраняя, однако, до сих пор характер гипотезы, но не окончательного утверждения. Рассмотрим с точки зрения цитированного сообщения Коми-Вымской летописи существующие сведения о черном боре.
Новгородская 1-я летопись под 1339 г. рассказывает: «В лето 6847… Ко князю же Ивану послаша Селивестра Волошевича и Федора Оврамова с выходом. Князь же приела послы свои, прося другого выхода: «а еще дайте ми запрос цесарев, чого у мене цесарь запрошал»; и они ркоша: «того у «ас не бывало от начало миру, а ты целовал крест к Новугороду по старой пошлине новгородчкои и по Ярославлим грамотам»… Той же зиме выведе князь яеликыи Иван Данилович наместникы свои из Новагорода, и не бе ему миру с Новымгородом. В лето 6848. Преставися князь великыи Иван Данилович на Москве… В то же лето прииде князь Семеон из Орды и наела на Торжок дани брати, и почаша силно деяти. Новоторжьци же прислаша с поклоном в Новъгород; и послаша Матфея Валфромеевича, и Терентия Даниловича с братом, и Валфромея посадница сына Остафьева, и Федора Авраамава с полкы; и ехавши, иэгониша Торжок без вести, и изимаша наместьников Михаила князя Давыдовица, Ивана Рыбкина сына, и борцов, Бориса Сменова сына, и жены их и дети, и ековаша я. И седеша месяць в Торжыку, город утвердивше, а ко князю послаша преже того Кузьму Твердиславля из Новагорода с жалобами: «еще не сед у нас на княжении, а уже бояре твои деют силно». И посылаху в Новъгород ис Торжьку, что быша новгородце всели на коне в Торжок; и не восхотеша чернь. Посем же видевше новоторжци, даждь не прибудет из Новаграда рати, въеташа чернь на бояр, а ркуще: «почто есте новгородцов призвале, и они князя изымале; нам в том погинути». И съкрутившеся в брони, нашедши силою на дворы, выимаша у воевод наместьникы княжи и борци и жены их, и новгородцов выпровадиша из города; а бояре новоторьакыи прибежаша в Новъгород толко душею, кто успел; а домы их разграбиша и хоромы розвозиша, а Смена Внучка убиша на веце, потом и села их пуста положиша… Той же зиме прииде князь Семеон с полкы на Торжок со всею землею Низовьскою; новгородци же почаша копити волость всю в город, а ко князю послаша владыку и Авраама тысячкого с иными бояры, и доконцаша мир по старым грамотам, на всей воли новгородчкои, и крест целоваша; а князю дата бор по волости, а «а новоторжцех 1000 рублев; бяше же ту и митрополит; и приела князь наместьник в Новъгород»[390].
Здесь снова черный бор поставлен в прямую связь с ордынским выходом, а конфликт вызван тем, что вопреки крестоцелованию выход увеличен. Новгородцы не возражают против обусловленного традицией выхода и сами везут его к великому князю, но отказываются давать «другой выход» — «по цесареву запросу». Лишь новоторжекие события вынуждают их подчиниться. А. Н. Насонов в этой связи отмечает: «Историки правильно предполагали, что «черный бор» изменялся в зависимости от «запросов»[391]. Нельзя только смешивать его с «выходом»[392]. Вторая половина этого положения представляется не очень ясной. Требование Иваном Даниловичем «другого выхода», на мой взгляд, отражает его намерение провести еще один черный бор вслед за только что собранным, в нарушение обусловленных сроков.