. Борис и Глеб оказывали помощь не только «новому Александру», как «Сказание» называет Дмитрия, но и самому Александру Невскому. Накануне битвы их «видит» в лодке стоящий на стороже Пелгусий Ижорянин: «И рече Борис: «Брате Глебе! Вели грести, же поможем сроднику своему, великому князю Александру… »[945] Единственное известное в настоящее время изображение этого эпизода, отразившегося в лицевом Житии Александра Невского из Лицевого летописного свода XVI в. (ГПБ, F. IV. 233; Лаптевский том, л. 908 об.), дает нам основания говорить о сходной трактовке миниатюристами этого эпизода.
Поединок Александра Пересвета и Темир-Мурзы (Челубея) нашел отражение во всех лицевых списках. Сюжет этот носит характер своеобразной эмблемы Куликовской битвы (Л., л. 38 об.). Здесь — весь драматизм исторического момента и высокая цена достигнутой победы. Поединок — схватка двух сил: на одной стороне — физическая мощь, подчеркнутая более крупными размерами ордынского богатыря; на другой — самоотверженность, сила духа. Русский воин вонзает копье свое прямо в лицо противнику (Ув., л. 53; Р1, л. 45 об.; П., л. 24 об.; М., л. 21 об.). Стремление к открытой борьбе с подлым врагом типично для эпохи Куликовской битвы. Еще в сражении на реке Воже в 1378 г. великий князь, как отмечает летопись, «удари в лице» войску мурзы Бегича (выделено нами. — В. Ч.)[946]. Согласие «Сказанию», Дмитрий Иванович и во время Куликовской битвы стремится «прежде сам ис полку своего битися»[947].
В миниатюре из Лицевого свода (О.-П., л. 89 об.) сраженный русский богатырь как бы покрывает своими одеждами тело противника. Никаких пояснений на этот счет иллюстрируемый текст не содержит, зато в отдельных списках распространенной редакции этот факт расценивается как символ грядущей победы: «И ту не возмогша ни един от единаго востати от земли, но вкупе умроша, токмо Пересвет над поганым лежит и всего разразив его, и край манти старьческой сверчь печенега покрыта бысть, а сам Пересвет цел есть, нигде язвы не приим. И от сего мнози уразумеша — верху великаго князя быти над татары, еже и последи бысть» (выделено нами. — В. Ч.)[948]. Осмысление эпизода поединка представляет собой результат самостоятельного творчества миниатюристов, основанного на глубоком и своеобразном понимании значения Куликовской битвы.
В миниатюрах можно заметить и отражение фольклорных мотивов. В некоторых лицевых списках (Ув., л. 67 об.; П., л. 32; М., л. 21 об.; Р1, л. 59; илл. 36) у Пересвета вместо щита изображена книга. Символическое значение этой книги еще не вполне понятно. Одна из аналогий, позволяющая несколько прояснить этот вопрос, обнаружена нами в былине «Илья Муромец и Батай», где богатырь Пересчет обладает некоей книгой, по которой определяет час битвы[949].
Дополнительная информация, хотя и неопределенного происхождения, содержится и в последующих миниатюрах. В изображении, сопровождающем текст о бегстве Олега Рязанского из своего стольного города после Куликовской победы (У., л. 74; Р1., л. 65 об.; П., л. 33), помимо упомянутого в тексте Олега показан еще один князь, возглавляющий вместе с ним выход войска из града (илл. 37). Если в персонаже с бородой можно признать Олега, то имя его безбородого напарника представляет загадку. Отдельные списки «Сказания» сообщают, что «князь Олег… бежа и со княгинею и со детми со бояры»[950]. Однако на миниатюрах изображены только два предводителя и их войско. Принимая во внимание полную изоляцию Олега в период Куликовской битвы и широкую информированность об этом русских источников, можно предположить, что под безбородым напарником скрывается тоже рязанец, вероятно наследник Олега — Федор.
Приведенные примеры далеко не исчерпывают богатейшего содержания миниатюр, составляющих «живописное» повествование о Куликовской битве. Полная расшифровка содержания изобразительного материала возможна только в результате тщательного сопоставления всех параллельных сюжетов во всех имеющихся лицевых списках, скрупулезного и всестороннего изучения миниатюр с позиций истории культуры. Но даже анализ отдельных изображений и сопоставление отдельных сюжетов наглядно демонстрирует перспективность отмеченного направления в изучении миниатюр.
Уже сейчас можно предположить, что архетип лицевого «Сказания» был создан не позднее 1472 г., на что указывает изображение «старого» московского Успенского собора. Непреходящая значимость Куликовской битвы для истории средневековой Руси способствовала популярности лицевых списков «Сказания» и дальнейшему развитию изображений. Иными словами, изображения подвергались редактированию. Наиболее серьезная правка миниатюр произошла во второй половине XVI в., скорее всего в 70–80-е годы. В последующее время изменения касались лишь отдельных деталей.
Одно из основных достоинств рассматриваемого комплекса изобразительных источников в том, что в них творчески осмысливаются различные эпизоды, связанные с Куликовской битвой, расставляются свои акценты, отражается культурно-историческая среда бытования представлений об одном из величайших событий русской истории.
З. П. МорозоваПрорись иконы «Явление Николы на древе князю Дмитрию Ивановичу перед Куликовской битвой»
Легенда об основании Николо-Угрешского монастыря под Москвой Дмитрием Донским в память победы на Куликовом поле достаточно хорошо известна: когда Дмитрий Донской выступил против Мамая, по дороге на Коломну, в пятнадцати поприщах (верстах) от Москвы, явилась ему над древом икона святителя и чудотворца Николы. Возвращаясь с поля Куликова той же дорогой, Дмитрий Иванович отслужил на этом месте благодарственный молебен и обещал основать монастырь. В фондах Государственного Исторического музея находится памятник изобразительного искусства, посвященный этой теме, — прорись 80–90-х годов XVII в. с иконы того же времени, на листе размером 35×28 см[951]. На лицевой стороне листа (илл. 38), в центре, изображен момент чудесного явления иконы Николы над древом, справа — лагерь русских войск; на втором плане, за холмами, показан эпизод битвы; слева на переднем плане — сцена посещения князем построенного им по обету монастыря. На горизонте вырисовываются контуры «стольного града» — стены и башни Кремля, колокольня Ивана Великого, главы московских соборов. Из-за дальнего горизонта поднимается солнце. Над иконой Николы, на верхнем поле листа, изображение Спаса облачного с державой. Изображение окружено точечной рамкой. Оттиск выполнен сажей и киноварью с подцветкой кромки холмов, размытой сажей; сажей подцвечены и кроны деревьев за холмами, и кусты у нижней кромки листа. Над отдельными деталями изображения поставлены буквы, обозначающие цвет при «роскрыше».
На обороте листа, против каждой сцены помещены следующие надписи, раскрывающие смысл изображения:
I. «Благоверный и великий князь Димитрий Иванович поиде с Москвы с воинством своим противу безбожного царя Мамая» (слева вверху).
II. «И отыде 15 поприщ от царствующего града Москвы и ста в шатрах на поле. И виде образ Святаго и великаго отца Николы над древом стоящь» (слева внизу).
III. «Благоверный и великий князь Димитрий Иванович побеждая безбожного царя Мамая» (справа вверху).
IV. «Егда возвратися по победе безбожного царя Мамая нато место монастырь созда во имя Святаго и великаго отца Николы Зовомый «Угри» (справа внизу).
Сейчас нам известны два ранних варианта текста легенды о явлении иконы Николы Дмитрию Донскому. Один из них — на обратной стороне листа рассматриваемой прориси; второй — в сборнике смешанного содержания конца XVII — начала XVIII в.[952] Оба варианта очень близки между собой, очень кратки, деловиты.
Обычно основание монастыря исследователи относят к 1380–1381 гг.[953] В подтверждение этого зачастую приводится икона Николы с клеймами из Николо-Угрешского монастыря, которую часть исследователей датирует 80-ми годами XIV в.[954], но существует точка зрения, что она относится к первой половине XV столетия[955]. Исследования последних лет позволили архитекторам-реставраторам предложить реконструкцию древнейшего Никольского собора, создание которого относят к 80-м годам XIV в.[956] В литературе есть упоминание о том, что в Троице-Сергиевой лавре хранилась книга, списанная настоятелем Николо-Угрешского монастыря по благословению Троицкого игумена во второй трети XV в.[957] А. Ратшин, ссылаясь на «достоверные источники», приводит сведения, что Дмитрий Донской в 1381 г. построил первый деревянный храм, посвященный Николе, и основал иноческую обитель, а первый каменный храм возводится в XV в.[958] Во всяком случае, большинство исследователей очень осторожно, с оговоркой «по легенде», относят основание монастыря к 1380–1381 гг. В летописи же упоминание о монастыре появляется только в 1479 г.