conspicuous production). Количественные показатели ценности, фигурирующие в индустрии культуры, не имеют ничего общего с сущностными критериями, со смысловой значимостью продукта. В области технологии наблюдается такое же ненасытное стремление к унификации средств производства. Телевидение стремится представлять собой синтез радио и кинематографа, наступление которого откладывается лишь до тех пор, пока все заинтересованные стороны не достигнут согласия. Однако неограниченные возможности такого синтеза грозят столь радикальным истощением запаса эстетических средств, что если сегодня единообразие культурных продуктов еще хоть как-то нивелируется, то уже завтра может настать эпоха неприкрытого триумфа тождественности всей продукции индустрии культуры – гротескного воплощения вагнеровской мечты о тотальном произведении искусства. Единство слова, музыки и зрительного образа достигается здесь гораздо легче, чем в «Тристане», поскольку доступные восприятию элементы (все без исключения лишь поверхностно отражающие социальную действительность) производятся в общем по одному и тому же технологическому принципу, универсальность которого и является их истинным содержанием. Этот подход объединяет в себе все этапы производства, от повествовательной структуры романа, изначально ориентированного на кинокартину, до последнего звукового эффекта. В нем и находят свое торжествующее выражение вложенные средства. Смысл каждой киноленты заключается в том, чтобы вложить в головы соискателей мысль о всемогуществе инвестиционного капитала, поданного как всемогущество их хозяев, – неважно, какой сюжет для этого выберут продюсеры в конкретном случае.
Отдыхающий вынужден ориентироваться на единообразие предлагаемой продукции. Способность, которой, если следовать кантианскому схематизму, должен располагать субъект, а именно способность сводить чувственное многообразие к основополагающим понятиям, перенимает у него индустрия. Схематизм – первое, что она предлагает клиенту. Согласно ему, в душе человека должен работать некий скрытый механизм, сортирующий непосредственно полученную информацию таким образом, чтобы она встраивалась в систему чистых рассудочных понятий. Тайна этого механизма нынче разгадана. Если даже его устройство, предложенное теми, кто поставляет информацию, то есть культурной индустрией, и навязано самой этой индустрии обществом, остающимся иррациональным, несмотря на все попытки его рационализации, то при прохождении через его отдельные инстанции пагубное стечение обстоятельств превращается в выработанную хитроумными участниками осознанную стратегию. Потребителю не остается никаких иных способов классификации, кроме тех, что были бы уже предвосхищены схематизмом самого производства. Лишенное всякой фантазии искусство для народа воплощает собой идеализм вымысла – что с точки зрения критического идеализма означало бы зайти слишком далеко. Всё суть производное сознания: у Мальбранша и Беркли – сознания божественного, в случае же с массовым искусством – совершенно земного сознания производителей. Типажи звезд, музыкальных хитов, «мыльных опер» не просто сохраняются как константы от одного цикла производства к другому – они служат основой специфического характера этой игры, ее кажущихся перемен. Меняются лишь детали: быстрота ритма, благодаря которой так хорошо запоминается та или иная мелодия, тяжесть бремени преходящего позора, которую герой несет с непоколебимым достоинством, количество поучительных пощечин, которые обрушивает мужчина на свою возлюбленную, его суровая сдержанность по отношению к избалованной дочери богача. Все это, как и любые детали, не более чем готовые клише, которые можно вставлять то здесь, то там, полностью определяемые той функцией, которую им назначено исполнять в общей схеме. Смысл их существования – в том, чтобы гарантировать прочность системы, которую они сами же и составляют. В большинстве случаев по первым кадрам фильма сразу же ясен его финал: кто победит, кто окажется побежденным, а кто – забытым, и, безусловно, в случае с легкой музыкой привычный слушатель по первым же тактам способен предугадать, как будет выстроен тот или иной шлягер, – и радуется, когда его ожидания оправдываются. Диапазон слов, используемых обычно в рассказе, – и вовсе величина непоколебимая. Даже спецэффекты, шутки и уморительные выпады просчитаны заранее, как и ситуации, в которых они выглядят уместными. На то есть специально обученные люди, а узость их специализации, как правило, не превышает количества посадочных мест в офисе компании-производителя. Развитие культурной индустрии обуславливается превосходством производимого эффекта, видимого результата, технических деталей над собственно произведением, которое когда-то было носителем идеи и посредством этой же идеи оказалось уничтожено. Стоило деталям обрести независимое существование, как они – начиная с эпохи романтизма и заканчивая экспрессионизмом – взбунтовались и восстали против общего строя, воплощая собой и неукротимый потенциал выразительности, и способ изъявления протеста. В музыке мелодика одноголосия нивелировала осознание целостности формы, в живописи яркость деталей заглушала композиционный строй всей картины, а в литературе психологичность заменяла собой сюжетное построение. С образованием культурной индустрии и наступлением эры тотального произведения этому был положен конец. Поскольку в ней не существует ничего, кроме деталей, нет больше того, чему они могли бы служить противовесом, – таким образом, детали оказываются подчинены общей формуле, заменившей собой оригинальное произведение. Формула эта в равной степени нивелирует как целое, так и его части. Общий замысел столь же неумолимо, сколь и бессмысленно пытается противостоять деталям, навевая ассоциации с карьерой успешного человека, где любое событие может считаться образцово-показательным, тогда как в действительности она сплошь состоит из лишенных всякого смысла стечений обстоятельств. Так называемая всеобщая идея – словно книга учета, способствующая возникновению порядка, но не установлению взаимосвязей. Общее и частное сходны меж собой и лишены как связи, так и противоречия. Их гармоничное сосуществование, запрограммированное изначально, – насмешка над теми усилиями, которые потребовались для достижения этой же гармонии в выдающихся произведениях буржуазного искусства. В Германии даже над самыми жизнерадостными кинолентами, порожденными демократией, нависала кладбищенская тишина диктатуры.
Через фильтры культурной индустрии проходит весь мир. Известный чувственный опыт кинозрителя, воспринимающего уличное движение как продолжение только что просмотренной ленты в силу того, что ее создатели стремились как можно более достоверно передать реальность, стал ориентиром для производства. Чем плотнее и полноценнее с помощью технических средств воспроизводится известный из чувственного опыта окружающий мир, тем легче создать иллюзию, будто жизнь вокруг является непрерывным следствием той жизни, что знакома нам по виденному на экране. После того потрясения, которое пережил мир при вступлении в эру звукового кино, инструменты механического воспроизведения служат исключительно этой цели. Следовательно, между реальной жизнью и звуковым фильмом не должно быть более никаких различий. Последний в силу своего огромного превосходства перед театром, работающим на создание у зрителя определенных иллюзий восприятия, не оставляет никакого пространства для полета мысли и фантазии, никакой возможности отстраниться и погрузиться в раздумья, не теряя нити, оставаться одновременно в рамках демонстрируемого сюжета и при этом независимым от точно переданных в нем деталей. Вместо этого он вынуждает предоставленного ему в распоряжение зрителя целиком и полностью отождествлять происходящее на экране с действительностью. Не стоит даже сводить то, с какой скоростью угасает нынче сила воображения и непосредственность потребителя культурных продуктов, к устройству психики. Эти свойства угнетаются самими продуктами культуры согласно их устройству и прежде всего наиболее типичным из них – звуковым кино. Оно устроено так, что хоть для его адекватного восприятия от зрителя и требуется быстрота реакции, наблюдательность и определенная привычка, но при этом оно практически не позволяет зрителю мыслить самостоятельно, если он не хочет упустить что-либо из быстро мелькающей перед ним информации. Разумеется, напряжение, в которое он при этом повергается, создается настолько искусно, что даже не обязательно должно им самим осознаваться – и при этом оно все равно будет подавлять любые попытки додумать что-то самостоятельно. Если зритель настолько погружен в атмосферу фильма, захвачен изображением, словом, жестом, что не в состоянии домыслить того, что, собственно, и обеспечивает существование этого микромира, это совершенно не значит, что заслуга производителей – в том, как искусно срабатывают технические манипуляции во время демонстрации киноленты. Внимание его уже настолько выдрессировано всеми прочими известными ему кинолентами и кинопродюсерами, что сознание чисто автоматически переключается на тот режим, которого от него ожидают. Мощь индустриального производства затачивает под себя человека раз и навсегда. Можно смело рассчитывать на то, что продукты, производимые индустрией культуры, будут с успехом потребляться даже в развлекательных целях. При этом каждый из них представляет собой образчик того гигантского экономического механизма, что завладевает всеми нами как в рабочее время, так и во время отдыха, от работы мало чем отличающегося. В каждом звуковом фильме, в каждой радиопередаче заложено нечто, что не может определяться обществом как свойство одного конкретного продукта, но лишь как свойство всей их совокупности в целом. Всякое отдельно взятое производное индустрии культуры воспроизводит тот образ человека, который сложился под влиянием всей индустрии, и за тем, чтобы это количественное воспроизведение мысли не переходило в качественное, следят все участники процесса, начиная с продюсеров и заканчивая феминистками.