й выразительности буржуазного искусства, призванного в противовес материальному и бытовому воплощать собой царство свободы, с самого начала было исключение из поля зрения низшего класса, сути которого – истинной общности – искусство и оставалось верным за счет свободы от общности ложной. Серьезное искусство оградило себя от тех, для кого серьезность на фоне нищеты и суровости бытия выглядит насмешкой и кто рад был бы в то время, когда не приходится стоять у станка, просто плыть по течению. Искусство легкого жанра всегда тенью следовало за искусством независимым. В глазах общественности оно воплощает собой муки совести искусства серьезного. То, что в серьезном искусстве, обремененном общественными ожиданиями, кажется не соответствующим истине, применительно к искусству развлекательному выглядит как справедливое требование. Само это различие заключает в себе истину: в нем хотя бы проявляется негативный потенциал культуры, складывающийся из суммы обеих сфер. Менее всего следует ожидать, что данное различие может быть нивелировано за счет включения искусства развлекательного в понятие искусства серьезного – или наоборот. Однако именно этого пытается достичь культурная индустрия. То, насколько эксцентрично в глазах общества выглядят цирк, кунсткамера или кабаре, коробит ее ничуть не меньше, чем то, насколько эксцентрично же на этом фоне смотрится творчество Шёнберга или Карла Крауса. Именно поэтому выступать с Будапештским квартетом приглашают Бенни Гудмена, по части строгости соблюдения ритма способного превзойти даже кларнетиста из филармонического оркестра, а музыканты под его руководством играют столь прилизанно и слащаво, словно ими дирижирует Гай Ломбардо. Характерными являются вовсе не грубая необразованность, глупость или неотесанность. Индустрия культуры избавилась от бремени хлама, доставшегося ей из прошлого, культивируя собственную безупречность, подавляя и одомашнивая дилетантизм. При этом в ней не обходится без грубых ошибок, без которых нельзя было бы иметь представления о том, что такое высокий уровень. Однако новизна подхода заключается в том, что, будучи подчинены общей цели, несочетаемые между собой элементы культуры, искусства и развлечения оказываются сведены к совершенно ложному общему знаменателю – тотальности, заключающейся в повторяемости. Этой системе вовсе не чуждо, что характерная для нее инновация заключается лишь в улучшении технологии массового воспроизводства. Интерес множества потребителей вовсе не случайно прикован именно к используемым техническим приемам, а отнюдь не к шаблонно воспроизводимому, пустому и, в общем-то, уже не слишком важному содержанию. Общественная власть, столь чтимая публикой, гораздо успешнее проявляет себя в технически обусловленной вездесущести стереотипов, нежели в устаревшей форме идеологии, складывающейся из эфемерных смысловых структур.
И все равно индустрия культуры остается индустрией развлечения. Ее власть над потребителем осуществляется посредством развлечения – что проявляется не в откровенном навязывании своей воли, а при помощи свойственной развлечению враждебности по отношению ко всему, что мощнее его. Поскольку пресуществление всех чаяний культурной индустрии в плоть и кровь публики осуществляется в рамках стабильного глобального общества, тот факт, что в нем продолжают действовать законы рынка, является здесь лишь дополнительным катализатором. Спрос пока что не удается заменить простым покорством. Крупномасштабная реорганизация кинопроизводства незадолго до начала Первой мировой войны, заложившая основу для его стремительного развития, была не чем иным, как сознательным подлаживанием под потребности публики, нашедшие свое очевидное отражение в кассовых сборах: в ранние годы кинематографа никто не мог и подумать о том, чтобы всерьез принимать этот фактор во внимание. Флагманы индустрии кино, разумеется, всегда больше верящие в свой собственный в той или иной степени выдающийся кассовый успех, а вовсе не в прямо противоречащую ему истину, до сих пор мыслят сходным образом. Они верят исключительно в законы бизнеса – что справедливо ровно в той мере, в которой мощь культурной индустрии поддерживается вызываемым ею же спросом, а не противоречит ему, пусть даже это противоречие складывалось бы из всесилия и бессилия.
В эпоху позднего капитализма развлечение – это продолжение трудовой деятельности. В развлечении нуждается тот, кто хочет вырваться из круговорота механизированного производства, чтобы затем вновь встретиться с ним лицом к лицу. Однако механизация уже настолько завладела отдыхающим и его представлениями о счастье, она настолько основательно определяет производство развлекательного продукта, что в конечном счете потребителю в его свободное время предлагается лишь очередное подобие трудового процесса. Якобы присутствующее в развлекательном продукте смысловое содержание – всего лишь слабое прикрытие. Что в действительности остается в памяти – так это доведенная до автоматизма последовательность стандартизированных действий. Спастись от заведенного трудового распорядка фабрики или учреждения можно, лишь подражая ему же в свободное время. Этой неизлечимой болезнью страдают все формы развлечения. Удовольствие обращается в скуку, поскольку, чтобы приносить удовольствие, развлечение не должно стоить потребителю никаких усилий, а потому обязано строго следовать по наезженной колее устоявшихся ассоциаций. У зрителя не должно возникать потребности мыслить самостоятельно: в предлагаемом продукте уже заранее прописаны все предполагаемые реакции, но не при помощи смысловых связей – стоит задуматься, как они распадаются на глазах, – а при помощи сигнального кода. Производители стремятся тщательно избегать любой содержательной структуры, которая требовала бы внутренней работы. Развитие событий должно быть как можно строже подчинено причинно-следственному принципу, а вовсе не некой связующей мысли. Нет такого сценария, который не поддался бы усилиям съемочной группы, стремящейся выжать максимум из каждой отдельной сцены. В конце концов в царстве бессмыслицы начинает представлять опасность даже сама схема производства, поскольку она позволяет устанавливать какую-никакую, но все же логическую связь между смысловыми элементами. Нередко действию намеренно придают иной поворот, нежели тот, которого, согласно устоявшейся схеме, следовало бы ожидать при данном стечении обстоятельств с учетом имеющихся персонажей. Вместо этого аудитории предлагается, по всей видимости, наиболее эффектная мысль, посетившая авторов при работе над сюжетной линией. По ходу действия в кинокартину вклинивается со всем тщанием припасенный производителями сюрприз. При этом их склонность прибегать к наиболее бессмысленным действиям, вплоть до появления на экранах Чарли Чаплина и братьев Маркс, совершенно оправданно эксплуатируемая в таких жанрах популярного искусства, как клоунада и буффонада, тем более очевидна, чем легкомысленнее жанр. В то время как среди всего социально-психологического кино фильмы с Грир Гарсон и Бетт Дейвис еще как-то могут претендовать на то, чтобы обладать связной структурой, в детективах, мультипликационных фильмах или текстах песен жанра novelty song[3] использование начисто лишенных смысла приемов уже прочно вошло в оборот. Сама мысль, подобно тому, над чем мы насмехаемся и чего боимся, добивается и расчленяется. Жанр novelty song изначально был насмешкой над смысловым содержанием, которое в нем как в прародителе и продолжателе психоанализа непременно сводилось к не отличающейся разнообразием сексуальной символике. В приключенческом и детективном кино зрителя сегодня лишают возможности следовать за героем на пути к развязке – даже в случае с наиболее серьезными образцами этого жанра ему приходится довольствоваться тем, чтобы испуганно следить за сценами, лишь с большой натяжкой способными образовать связную последовательность.
В свое время мультипликация являла собой триумф воображения над рационализмом. Она давала второй шанс немым предметам и животным, вдохнув в них жизнь силой экранной технологии. Сегодня же она лишь представляет собой победу рациональной технологии над истиной. Еще несколько лет назад мультфильмы обладали последовательно развивающимся сюжетом, терявшимся разве что в последние минуты в раже гонки преследования. Это роднило их с эксцентрической комедией. Однако теперь временные рамки, отведенные этим двум этапам развития сюжета, сместились: смысловой строй задается разве что в первые минуты мультфильма, а во все последующие – последовательно разрушается. Под восторженные возгласы публики героя мотает то туда, то сюда, аки тряпку. Таким образом качество организованного досуга перерастает в качество организованной жестокости. Самопровозглашенные цензоры из мира кино, весьма схожие по духу своим коллегам из мира мультипликации, бдительно следят за хронометражем беспредела, растянутого в погоню. Комичность ситуации легко перебьет то удовольствие, которое способна доставить сцена объятий, и оттягивает его наступление до момента, пока хаос не восторжествует. Если же мультфильмы и способны донести до нас еще хоть что-то, помимо того, что они приучают восприятие к новому ритму, то это – старая как мир истина, которая крепко вдалбливается с их помощью в наши мозги: залогом выживания общества является палка – подавление любого личного сопротивления. Дональд Дак на экране, равно как и его реальные прототипы, то и дело получает подзатыльники, чтобы зритель мог привыкнуть к тому, что и его в жизни ждет то же самое.
Удовольствие от насилия, жертвой которого становится экранный персонаж, перерастает в насилие над зрителем, а развлечение перерастает в напряжение. От усталого взгляда не должно ускользнуть ничто из того, что профессионалы приготовили в качестве затравки, нельзя показаться глупцом перед лицом хитроумно скомбинированного предложения – напротив, необходимо всюду поспевать и самому демонстрировать ту быстроту реакции, которую пропагандируют с экрана. Встает вопрос: способна ли еще культурная индустрия выполнять ту развлекательную функцию, которой она так славится? Если бы исчезла бо́льшая часть кино– и радиопродукции, публика, возможно, потеряла бы не очень много. Шаг, который зритель делает с улицы через порог кинотеатра, более не является шагом из мира реальности в мир мечты – а если существующие инстанции не побуждают нас прибегать к их услугам уже просто потому, что они существуют, то в них не будет и столь острой необходимости. Однако случись подобная остановка производства, она вовсе не была бы реакцией протеста. Пострадали бы не столько энтузиасты, сколько те, кому и так достается больше всех, – отстающие. Домохозяйке темный кинозал, несмотря на то, что он пичкает ее фильмами все более и более затягивающими, предоставляет убежище, пространство, в котором она может позволить себе провести пару часов, не подчиняясь ничьему контролю, точно так же, как в те времена, когда еще реально существовали домашний очаг и часы досуга, и она могла проводить время сидя у окна. В центре города, в общественных местах, оборудованных климат-контролем, праздношатающиеся летом мог