– Так тебя же в армию заберут?
– Конечно, заберут. Отслужу как положено. И матери легче будет, все-таки им вдвоем с Аленкой меньше надо. Ну, а уж я вернусь, заживут они, ни в чем себе не отказывая, уж я постараюсь.
На маленьких полустанках Кит с Никой выскакивали на перрон немного пройтись, подышать свежим, уже почти морским воздухом. Мимо сновали торговки, предлагающие кто – горячую картошечку, кто – соленые огурчики. Ника с Китом видели только друг друга и огромные южные звезды.
– Ника, хорошая ты девчонка, настоящая.
Кит взял Нику за руку.
– И ты настоящий, Кит, я таких еще в своей жизни не встречала. Хочешь, я тебя из армии ждать буду? Письма тебе писать. Хочешь? Я знаешь, какие сочинения пишу, у меня и по русскому, и по литературе одни пятерки.
– Глупенькая ты еще и маленькая. Тебе десятый класс надо заканчивать, в институт поступать. Столько всего еще впереди. Сама не знаешь. – Никита не выпускал Никину руку, теребил ее пальцы и все говорил, говорил: – Я тебе сам напишу. Ты же мне адрес дашь? А через два года обязательно встретимся. Там и посмотрим. Знаешь, ты мне всю душу разбередила. Только не стригись наголо больше. Ты на самом деле очень красивая, не уродуй себя. А то, что в семье неприятности, так это у кого их не бывает.
– А у тебя?
– Э-э, не сравнивай. Я без отца вырос; этого, знаешь, никому не пожелаешь. У меня все совсем другое. Не думай, что ты одна несчастная, а у других все замечательно. Это как посмотреть. Все от человека зависит. Взгляд на жизнь измени. И домашних перестань расстраивать. Сама ж говоришь, мать – достояние страны. Ну так страну пожалей!
Все три недели в Коктебеле Ника была счастлива. Нина с Тамарой ее не узнавали. Отрос ежик, Ника наконец сняла холщовые штаны, надела сарафан. К концу отдыха она превратилась в миловидную девушку. Правда, немного романтически задумчивую. Она все время думала о Никите, вспоминала их прогулки по ночному перрону, разговоры под южными звездами и ничего не находила прекраснее этого. Жизнь приобрела смысл.
В конце концов, Ника начала рваться домой: а вдруг он уже написал, вдруг ждет ее ответа. Хотя она понимала, что он тоже не добрался еще до дома, да и где гарантия, что он напишет вот так сразу. Образ Никиты потихоньку стирался из памяти, остались только лучшие черты, и то, что сначала смущало (например, достаточно сильный налет провинциальности), она из своей головы выбросила.
– Бабуль, я смотрю, ты уже тоже домой собралась. И как это ты всегда шерсть умеешь просчитать? Как довяжешь последний носок, значит, на поезд пора.
– Ника, я вяжу шарфы, ты же знаешь. Смотри, какое чудо сотворилось. Это для Елизаветы Карловны.
– Ты же ей уже вязала.
– Я теплый вязала! А этот – под вечернее платье. Ну что делать, если день рождения празднуют люди каждый год. Иди, посиди со мной. – Тамара отложила спицы и обняла за плечи подошедшую Нику.
– Твоей Елизавете Карловне скоро будет сто лет, какие еще вечерние платья? – Ника прижалась к бабушке.
– Э, дорогая, женщина и в сто лет должна оставаться женщиной. Расскажи лучше про Никиту. Он будет писать?
– Обещал.
– Значит, напишет, по-моему, он хороший мальчик.
Ника подняла на Тамару удивленные глаза.
– Ты думаешь?
– А ты нет?
– А я теперь вообще только про него думаю.
Тамара улыбнулась.
– Это замечательно, это прекрасное чувство. Учись чувства беречь. Неважно, как сложатся отношения, главное, чтобы сердце не зачерствело. Вот так.
– Бабуль, а ведь мы с тобой об этом никогда еще не говорили.
– Потому что не было повода.
– А сейчас, думаешь, есть?
– Думаю, что пока тоже нет, но у тебя появилась потребность это обсуждать.
– А расскажи мне о том, как ты влюбилась в первый раз, это был дедушка?
– Нет, что ты. Дедушку мне родители привели. Показали и сказали: «Он будет твоим мужем!» Тогда все за нас родители решали.
– Ну ты, баб, даешь! Ты ж с высшим образованием была! Консерваторию закончила. И без любви замуж вышла.
– Я вышла замуж по уважению. И ни разу об этом не пожалела, слышишь, ни разу! Из уважения родилась любовь, большая и на всю жизнь. А первая любовь была совсем другой. Мальчик жил в нашем дворе. С огромными глазами, вот как ты, и в тюбетейке ходил. Только он меня не замечал. Я маленькая была некрасивая: с огромным носом, волосы в разные стороны. Не ангел, это точно, – Тамара улыбнулась своим воспоминаниям. – Он потом с очень красивой девочкой встречаться начал. Я плакала, переживала, мама моя, твоя прабабушка, меня успокаивала. Но мне было не объяснить. Такое горе! Так что первая любовь была печальная.
– А мама с папой, – они же вроде по любви женились.
– О, еще по какой любви! Все им завидовали: любовь красивая, пара красивая, условия для жизни были. Но только это в жизни не главное – такое начало.
– Бабуль, а что – главное? – Ника внимательно смотрела на бабушку.
– Главное, Нико, – Тамара сделала ударение на последнем слоге, – так она частенько называла Нику в детстве, на грузинский манер, в моменты особых откровений, – главное, это суметь эту любовь сохранить. Или как у нас с дедом покойным – сначала в себе воспитать, потом удержать. Это, знаешь, труд. Нам тяжело было, не скрою. Он много старше, совершенно чужой мне человек, я для него – просто девочка из интеллигентной семьи, с хорошим образованием. – Тамара Георгиевна задумалась. – Я очень и очень благодарна Резо. Он проявил необыкновенную чуткость, терпение. И, в конце концов, я его полюбила. Он с самого начала относился ко мне немножко как к дочери. Так до конца и осталось. Да, у меня не было в жизни страсти; знаешь, про которую сейчас все так много говорят. Но у меня был покой в душе. И уверенность в своей семье. Знала, Резо не предаст, не обманет. А вот теперь покой потеряла: Нина, Борис да ты еще.
– Тамрико, ладно уж про меня-то.
Тамара улыбнулась, слезы блеснули в глазах, – так называл ее Резо и маленькая Ника, подражая деду.
– Ты счастье мое, кровиночка моя, и похожа ты на деда. Он красавец в молодости был, и брови эти сросшиеся на переносице – это все его. Разве могу я на тебя обижаться, Нико? Все это пустое.
– А Нина с Борисом? Что же будет?
– А вот этого я не знаю. Может, и будет все плохо, – предчувствие у меня какое-то нехорошее есть. Только давай не будем ни гадать, ни каркать. А может, нам с тобой все кажется.
– Это у нас как будто с тобой галлюцинации? Дома битва идет, а мы себя уговариваем, нам вроде кажется. Ну ты, баб, даешь.
– Ника, не наше дело, сами разберутся.
– Хорошо, ну а Никита, как думаешь, напишет он мне? Только не говори, что мне нужно про учебу думать.
– И не скажу! Какой же дурак в шестнадцать лет про учебу думает? Это было бы даже странно! Нет. Нужно мечтать. Это здорово, Нико! Ты знаешь, мне твой Никита очень понравился. Он – хороший парень, знаешь, настоящий такой. Как он нам сразу на помощь ринулся, а? – Ника покраснела. – Да ладно, забыли! А напишет ли? Может, и не напишет. Будь к этому тоже готова. Но это не главное. Главное, что он уже есть в твоих мыслях.
– Тоже скажешь, на кой мне одни только мысли. Лучше уж пусть напишет.
– Это конечно, – согласилась бабушка.
– О чем тут сплетничаете? – В дом вбежала Нина, вся запыхавшаяся. – Все, нужно худеть! Невозможно. Ну посмотрите, на улице уж и жары такой нет, а я вся мокрая. – Последнюю фразу Нина пропела.
– Нин, а мне кажется, ты здесь немного похудела, или загар тебя стройнит?
– Ой, Никушка, спасибо тебе. Правда, да? – Нина подбежала к зеркалу. – Так про что разговоры? – крикнула она из спальни.
– Вот, обсуждаем новую шаль для Елизаветы Карловны, – Тамара подмигнула Нике. – Твоя дочь утверждает, что в возрасте Елизаветы нарядные платья уже пригодиться не могут.
– Ой, мам, честно говоря, я тоже так считаю, – произнесла Нина, открывая холодильник. – У нас есть что-нибудь перекусить? Так есть хочется. И потом, этой Карловне уже лет сто!
Все трое дружно рассмеялись.
– Нина, немедленно закрой холодильник, ты же худеть собралась!
– Да? И вправду. А я уже забыла!
Вдруг Нина заговорщицки оглянулась на Тамару.
– Мам?! – и неожиданно для всех, подняв обе руки вверх, вдруг тихо затянула: – Там-тарара-там, там-тара-там!
Тамара Георгиевна мгновенно поняла дочь и подхватила в терцию, раскачиваясь в такт и хлопая в ладоши:
– Там-тара-там.
Нежная грузинская мелодия полилась по комнате. Ника не могла усидеть на месте. Так же, как Нина, подняв руки, она гордо поплыла в танце навстречу матери. Такого голоса дочь не слышала у Нины давно. Кармен? Тоска? Нет. Мама. В танце кружились мать и дочь.
Письмо действительно пришло. Только оно было не от Никиты, а от Бориса. Оно лежало незапечатанное на круглом обеденном столе. На конверте было написано «НИНЕ».
Нина подошла к столу, быстро выдернула из конверта листок бумаги, прочитала и положила письмо обратно на стол.
– Тут для всех, можете прочитать, – и молча ушла в свою комнату, тихо прикрыв за собой дверь.
Тамара Георгиевна прислонилась к косяку двери.
– Нико, прочти, я что-то устала.
– Ба, ты сядь, – Ника придвинула к Тамаре стул и схватила листок со стола. – «Нина, прости, я очень виноват. Я ухожу не от тебя, и не ушел бы никогда, но так случилось. Я ухожу к Егорке, вчера ему исполнился месяц», – Ника оторвала взгляд от письма. – Бабуль, Егорка, это кто?
– Больше ничего нет?
– Есть! А про Егорку?!
– Читай до конца, – Тамара говорила твердым властным голосом.
– Так, «…исполнился месяц. Я позвоню на днях. Постарайся все объяснить Нике. Я ее всегда любил и буду любить. Тамару тоже. Борис». – Ника посмотрела на бабушку. И опять поднесла письмо к глазам. – «Вчера исполнился месяц… объяснить Нике… Тамару тоже»… – Ника подняла глаза. – Смотри, и про тебя написал. Ба, что делать будем?
Тамара молча смотрела на Нику. Враз постаревшая, она пыталась собраться с мыслями.