Обсуждать Олины проблемы пришлось с ее бабушкой. Старушка не знала, куда ей деваться, открыв дверь и увидев целую гвардию девчонок, которые прямо с порога, перебивая друг друга, начали выкрикивать Олины недостатки. Недостатки же были из разряда – то букву не так написала, то работу над ошибками не сделала.
Бабушка оказалась мудрой женщиной. Она всё выслушала молча, поблагодарила нас и сказала:
– Идите, девочки, по домам. Мы сами разберемся.
Мы ушли неудовлетворенные. Нам хотелось скандала, чтобы Курочкину поучили при нас. Мы уже привыкли к публичным воспитаниям.
А еще я всегда терялась во время совместных походов куда-нибудь. Вот идем мы в театр с классом, как сейчас помню – во МХАТ на «Синюю птицу». Спектакль меня заворожил своей сказочностью. Так я до сих пор не могу понять, где там была правда, а где вымысел. Впечатление было настолько сильным, что не хочется его своим прагматизмом портить даже сейчас. Но выходя из зала, по дороге в гардероб я заблудилась. Причем шла со всеми, в строю. А потом на что-то засмотрелась, ну буквально на мгновение. Глядь, никого нет. В общем, когда я нашла этот самый гардероб, думала, меня разорвут на части.
Дома меня спрашивали: «Ну, как спектакль?» Ну как может быть спектакль? Я до сих пор, через тридцать пять лет, когда во МХАТ прихожу, всё гардероб ищу. И не понимаю, где я там плутала-то? Думаю, во мне было такое чувство страха непереносимое, что я уже на ровном месте начинала делать что-то не так.
Как выяснилось впоследствии, родители видели эту сложную для их маленькой дочки ситуацию. Но никаких мер не предпринимали. Ну действительно, что им было делать? Не убивать же учительницу, не громить же школу? У нас это называлось – не подорвать авторитет учителя. Авторитет подорван не был, это точно. Но что пришлось пережить мне? И не отразилась ли эта ситуация на всей моей последующей жизни? Как неуверенность в себе или всевозможные комплексы, которые могли развиться на благодатной почве.
Ну, положим, на мне ничего не отразилось, я просто человек не тот, меня особо не сломаешь. Но не все ж такие закаленные. У моей подруги были в 8-м классе страшные трения с математичкой. Она ей как-то поставила девять двоек подряд. Это был даже не цирк для всего класса, хотя детьми мы были злыми, тем более прошедшими специальную подготовку в начальной школе. «Всем вместе посмеяться над одноклассником» – мы очень даже уважали. Но здесь уже было не до смеха.
Таню вызывали к доске, задавали какие-то вопросы, причем по домашнему заданию, и ставили два. Не справилась.
– Учти, завтра буду спрашивать опять.
Естественно, Танька учитывала и готовилась, но на следующий день опять была двойка. Учитывали уже и родители, готовили ее к уроку всей семьей, и всё равно математичка садистски находила, к чему опять придраться и поставить привычную отметку. Вот почему учительница так поступала? Школа, между прочим, у нас была сильная, дебилов там не держали, подруга моя тоже училась нормально, на твердую четверку. Вопрос еще один, почему это терпели ее родители? Почему не пришли, не стукнули кулаком по столу, почему они не прекратили это издевательство?! Нам, сидевшим в классе, было не по себе, мы не могли эту несправедливость переносить! Что же говорить о Татьяне? Неуверенность осталась на всю жизнь, как и чувство незащищенности, и то, что помощи ждать неоткуда. И ей тогда пришлось уйти из школы после 8-го класса, хотя у нас это было не принято – школа специальная, языковая. И если были какие-то проблемы с языком, то уходили ученики в период начальной школы. Татьяна впоследствии закончила с красным дипломом медучилище при д-м Главном управлении. Думаю, там не дураки преподавали, и уж математика с химией точно там велись. Слава Богу, что новые педагоги поддержали Таню. Почему учителя нашей школы себе такое поведение позволяли, я не понимаю. Но, думаю, с точки зрения педагогики это был странный метод.
Ну и чего мне было хорошего ждать от первого сентября?
Закончилась школа начальная, и к общеобразовательной добавилась еще музыкальная.
Здесь вопрос был не в учебе. Опять же подводили меня мои родители. Они забывали своевременно оплачивать музыкалку. Забывали они, а ругали меня. Причем приду я на урок фортепиано – мне сразу первый вопрос:
– Квитанцию принесла?
– Нет.
– Почему?
– Забыла.
– А октябрь оплатили?
Ну вот при чем тут я, маленькая девочка, пришедшая учиться играть на фортепиано? Ты лучше спроси про этюды, гаммы. Тоже, конечно, противно, но разве я должна отвечать за квитанции? Конечно, я знаю, ничего не оплатили, я у мамы перед выходом в школу поинтересовалась.
Учительница начинает нервничать:
– Вот, никто не платит, директор с меня голову снимет! Бери телефон, звони родителям, пусть немедленно идут в сберкассу. И сразу везут мне квитанцию. До конца урока чтобы квитанция была у меня!
Я, тяжело вздыхая, звоню:
– Мам, вы квитанцию оплатили? А когда пойдете платить? Ольга Николаевна сказала, чтобы немедленно. Да, и чтобы квитанцию прямо сейчас привезли. Договорились?
– Ну что, привезут?
– Если успеют.
А что мне говорить? Мама мне сказала, что ей платить некогда, а уж в музыкалку в Сокольники она никогда в жизни не поедет. Чтобы даже я и не мечтала. Сплошной для ребенка стресс. Я и так без особой радости к этому фортепьяно подходила, а тут уж и подавно. Разве мне до музыки было? Всё думала, что чье-то чужое место занимаю, мною не оплаченное.
Время шло, и каждый год день первого сентября был для меня грустным. Я чувствовала на себе жуткий груз того, что в этом моем детском мире я бесправна и очень зависима. А еще – я беззащитна.
Растут мои дети. И каждый год я прихожу с ними 1 сентября в школу. Стала ли я другой мамой? Навряд ли. Я тоже боюсь, что если поругаюсь сейчас с учителем, то это отразится потом на моем сыне. Я же уйду домой, а ему оставаться с этими людьми один на один. А я знаю, какими учителя бывают. Но еще я знаю, что они бывают разными. И много хороших, их большая часть. Но есть и такие, которые отравляют жизнь и от которых собственных детей нужно бы поберечь. Ну, хотя бы по возможности. И нельзя трусить и малодушничать, нужно уметь защитить своего ребенка. Пусть для них 1 сентября всё же будет праздником.
А еще я вижу, как растут мои дети и как быстро бежит время. Именно в этот день это понимаешь особенно отчетливо. Когда встречается класс после летних каникул, так сразу вдруг заметно, как вымахали девчонки, какими взглядами их провожают еще не окрепшие мальчишки.
И видишь, твои дети вырываются из-под крыла, и ничего нельзя с этим поделать. Им самим надо идти в эту сложную жизнь. И нельзя им уже помочь и подставить плечо. Можно только наблюдать со стороны и быть рядом. Обидно? Очень.
Нет, я ужасно не люблю i сентября.
День Победы
КОМАНДИРОВКИ. Командировки. Бесконечные…
Сегодня я лечу в Красноярск. В первый раз. Сколько же в моей жизни самолетов? Бесчисленное количество. А кто-то ведь боится летать. Есть ли у меня чувство страха? Конечно, нет. Ну, может, я все-таки немного лукавлю. Какой-то холодок неприятный присутствует, это безусловно. Поэтому я сразу сама себе начинаю рассказывать, что на машине тоже ездить опасно.
Просто я летаю много, очень. Нельзя же бояться всё время! Это невозможно. Да и потом привыкаешь.
Когда летишь за границу, то немного спокойнее: все-таки и самолет лучше, и доверия к западным авиакомпаниям больше. А здесь наш родной сибирский город. Соответственно и самолет – наш родной Ту-154. И бортпроводницы тоже наши, родные. Поэтому самолет немножко обшарпанный, кресла не откидываются, стены потемнели от старости, и бортпроводницы тоже не сказать чтобы улыбались безостановочно. То есть улыбаются, конечно, но так как-то нехотя. И нет среди них ни одного молодого человека, то есть бортпроводника. Последнее время их появилось достаточно. И это приятно. Я когда сажусь в свое кресло, всё время проецирую: а что если все-таки что-нибудь случится? Кто меня будет спасать? Поэтому если оказывается в обслуживающем персонале здоровый парень или тетенька крупная, мне всегда спокойнее. И вот в таком спокойном состоянии я беру в руки толстый журнал, чтобы, прочитав пару страниц, спокойно уснуть.
Вид сегодняшнего самолета и проводницы особого доверия не вызывает, спать как-то неохота, читать тоже. Кручу головой по сторонам. Хорошо, что у меня первый ряд. Правда, в эконом-классе, но приятно сидеть не в хвосте. А так всё же ближе к пилотам. Народу в самолете немного, рядом со мной место до сих пор свободно, правда, пришли еще не все, люди продолжают подниматься по трапу самолета. За мной разместилась большая мужская компания. Сибиряки все-таки народ породистый. Все мужики здоровые как на подбор. И не сказать, чтобы красавцы были, нет. Но сила от них веет неимоверная, мужественность. Глядя на них, я успокаиваюсь, не нужны мне бортпроводники. С любой экстремальной ситуацией справимся. Тем более мои соседи сзади спокойно читают газеты. А то ведь сколько угодно сейчас: еще взлететь не успели, а уже одну бутылку коньяка распили. А лететь-то нам долго.
На трапе происходит тем временем какое-то движение, не совсем обычное. Очередь застопорилась, стюардесса начала повышать голос, кого-то явно не пропускает. Я сижу близко, и уже различаются ее нервные нотки:
– Я вам русским языком говорю, покажите ваш посадочный талон! Что значит был? Был да сплыл? Не морочьте мне голову, немедленно спускайтесь, еще не хватало мне здесь безбилетников. Что значит вы не пойдете?!
Кто и что отвечает, мне не слышно. Доносится только тихий голос, что-то пытающийся возразить в ответ. Стюардесса неумолима. Она связки не бережет, поэтому переходит практически на крик:
– Вы что, русский язык не понимаете? Куда вы лезете? Спускайтесь с трапа, я вам говорю!
Я слушаю всю эту неприятную перепалку и удивляюсь про себя: ну почему у нас молодежь не учат вежливому обращению? Конечно, без билета нельзя, это ясно, и я не вникаю в ситуацию, слушаю эти выкрики стюардессы, не вдаваясь в подробности, не переставая думать о собственных проблемах. Но тон девушки все-таки неправильный. Не знаю, кто там перед ней стоит, девчонка молодая или парень крутой. Всё равно нехорошо это, неуважительно. А именно эти нотки постоянно слышались в речи бортпроводницы. Второй же голос, тихий, больше вроде бы убеждал. Я постаралась прислушаться. Ситуация длилась уже какое-то время, начал нервничать народ – и тот, который на трапе стоял, и тот, который сидел в самолете.