[90]. Вайцзеккер убежден, что предложенное им решение имеет не столько технические, сколько политические мотивы, «поскольку явные и скрытые личные капиталы затрагивают вопросы создания резервов и наследования ‹…› и потому являются своего рода “структурным параметром”, который не может быть изменен без масштабного покушения ‹…› на буржуазную социальную структуру нашего общества» [Weizsäcker, 2010].
Исследование Вайцзеккера ясно показывает: до тех пор, пока кредиторы верят в платежеспособность государства, долговременное софинансирование деятельности государства в виде предоставления займов определенно находится в сфере интересов владельцев финансовых капиталов. Чтобы окончательно закрепить свои позиции, победители в борьбе за распределение на рынке и с налоговыми органами должны иметь возможность как можно более надежно и выгодно инвестировать свой капитал, отвоеванный ими у государства и общества. Им нужно государство, которое не просто оставляет им их деньги в качестве собственности, но и заимствует их в качестве кредитов, сберегает и выплачивает проценты, а также – и это не последний по важности резон – позволяет передавать их детям, и впредь, как было уже долгие годы, сохраняя налог на наследство на минимальном уровне[91]. Тем самым государство, будучи государством долгов, само способствует увековечиванию сложившихся моделей социальной стратификации и вытекающему отсюда социальному неравенству. В то же время оно подчиняет свою деятельность контролю кредиторов, явленных в виде «рынков». Этот контроль дополняет демократический контроль со стороны граждан, что не исключает возможность наслоения их друг на друга или, как становится ясно сегодня, даже упразднения последнего в процессе перехода от государства долгов к государству консолидации.
Текущий фискальный кризис и переход от налогового государства к государству долгов определили новый этап в отношениях между капитализмом и демократией, который не был в поле зрения традиционных теорий демократии. Развитие кризиса после 2008 г. привело богатые демократии на такой уровень задолженности, что кредиторы озабочены, смогут ли эти государства выполнять свои платежные обязательства в будущем. Как следствие, чтобы защитить свои интересы, кредиторы начинают оказывать гораздо большее влияние на политику государства, чем прежде. Таким образом, в государстве долгов наряду с гражданами – которые в демократическом налоговом государстве и в русле традиционной политической теории являются единственной референтной группой для современного государства – появляется вторая группа стейкхолдеров.
Примечательным образом это возвышение кредиторов до уровня второй группы «избирателей» современного государства очень похоже на появление в корпоративном мире активных акционеров при продвижении идеи «акционерной собственности» в 1980–1990-х годах [Rappaport, 1986]. Подобно советам директоров котирующихся на рынке компаний, которые оказались на новых «рынках корпоративного контроля», правительства нынешних государств долгов в отношениях со своими финансовыми рынками вынуждены обслуживать дополнительный комплекс интересов тех, чьи притязания внезапно стали более решительными вследствие расширения их возможностей уйти на более ликвидные финансовые рынки. Как и рынки капиталов в период трансформации корпоративного управления, кредитные рынки в процессе трансформации демократии спешат испробовать свою вновь обретенную власть (особенно возможность продавать и изымать свои доли), чтобы минимизировать вероятность противоречивых требований к соответствующему представителю исполнительной власти (будь то требования трудового коллектива к администрации или требования граждан к избранному ими правительству). Оба случая сводятся к конфликту распределения: в компаниях это вопрос о том, должны ли излишки распределяться среди акционеров, а не среди трудовых коллективов или же должны тезаврироваться для укрепления позиций менеджмента; для государства долгов это вопрос о сохранении «облигационной стоимости» (bondholder value) государственных долговых обязательств. Подобно тому, как увеличение акционерной стоимости (shareholder value) требует от руководства компаний либо полностью подчинить себе трудовые коллективы, либо – лучше – совместными усилиями работать над повышением курса акций, так и сохранение доверия кредиторов требует от правительств убедить либо принудить своих граждан умерить требования к государственному бюджету в пользу финансовых рынков.
Ниже я хотел бы предложить стилизованную модель нынешнего государства долгов, в которой оно предстает как адресат и как поверенный двух по-разному образованных коллективов, а также стыковочную систему между двумя конфликтующими мирами: миром «обычных граждан» (Staatsvolk) и миром «участников рынка» (Marktvolk) – «государственным народом» и «рыночным народом». Несмотря на то что логики функционирования этих миров обычно несовместимы, государственная политика должна в максимально возможной степени одновременно учитывать интересы каждого из них (рис. 2.6)[92]. «Государственный народ» образован на основе национального государства и состоит из граждан, соединенных с этим государством неотчуждаемыми гражданскими правами. К таковым относится также право участвовать в выборах и тем самым выражать свою волю. В период между выборами они могут влиять на решения своих конституционных представителей, публично высказываясь и формируя «общественное мнение». За право это делать они обязаны сохранять лояльность своему демократическому государству, в том числе в вопросах уплаты налогов, решения о дальнейшем использовании которых обычно принимают компетентные государственные органы самостоятельно. Гражданская лояльность может рассматриваться и как ответная услуга за то, что государство участвует в обеспечении средств существования, в том числе выступает гарантом демократически обоснованных прав на социальную поддержку.
Рис. 2.6. Демократическое государство долгов и его два народа
Демократическое государство, управляемое своими гражданами и существующее за их счет в качестве налогового государства, превращается в демократическое государство долгов, как только его существование начинает зависеть не только от денежных выплат граждан, но в значительной степени и от доверия кредиторов. В отличие от «государственного народа» налогового государства, «рыночный народ» государства долгов объединен на транснациональной основе. Его представители связаны с национальным государством исключительно узами контрактов – как инвесторы, а не как граждане. Их права по отношению к государству имеют не публичный, а частный характер, они проистекают не из конституции, а из гражданского права. Вместо расплывчатых и политически расширяемых гражданских прав они предъявляют государству такие финансовые требования, которые, в принципе, можно оспорить в суде и аннулировать по окончании соответствующего договора. В своей роли кредиторов они не могут избавиться от неугодного им правительства, но они могут продать его облигации или воздержаться от участия в торгах по новым облигациям. Процентная ставка на этих торгах – соответствующая оценке инвесторами рисков, что они не получат своих денег обратно или получат не в полном объеме – является общественным мнением «рыночного народа», выраженным количественно и потому более точным и легче считываемым, нежели общественное мнение «государственного народа». Если от своих граждан государство долгов ожидает лояльности, то в отношении «рыночного народа» оно заботится о том, чтобы завоевать и сохранить его доверие, для чего добросовестно обслуживает свой долг и всячески старается показать, что сможет его обслуживать и впредь.
Если попытаться понять принципы функционирования демократического государства долгов, то удивительным образом обнаруживается, что никто не знает, кто же именно представляет этот важнейший «рыночный народ». Аналогично весьма немного пишется о том, как устанавливаются цены, которые государства должны платить за свои кредиты, – во всяком случае, об этом почти ничего нет ни в социологической литературе, ни в еженедельной и ежедневной прессе[93]. Мы знаем лишь, что каждое государство несколько раз в год продает облигации с целью рефинансирования своих прежних долгов; это означает, что практически постоянно где-нибудь в мире происходит аукцион. Экономическая теория, судя по всему, считает само собой разумеющимся, что рынок государственных облигаций является совершенным рынком, и не одобряет, если кто-то пытается в этом усомниться; видимо, в том числе этим объясняются трудности с получением данных о рыночной структуре спроса – и это особенно удивительно на фоне того, что в большинстве других секторов экономики (и на национальном, и на глобальном уровне) статистику о доле рынка и его уровне концентрации обычно получить совсем не сложно. Существуют несколько крупных фондов, специализирующихся на рынке государственных долгов, – например Calpers и PIMCO[94]. Но мы не знаем, есть ли здесь, как на других рынках, свой узкий круг крупных корпораций-лидеров, определяющих рыночные условия и цены. Известно, что министры финансов многих стран желают встретиться с руководством PIMCO, чтобы получить совет относительно своей бюджетной политики[95]. На международном уровне не существует антимонопольного законодательства, которое могло бы запретить сговор между лидерами рынка или запланированное решение о покупке; в отличие от ценового сговора между производителями цемента или нижнего белья, никто не понесет наказание, если ведущие мировые инвесторы во время телефонной конференции договорятся между собой держаться подальше от следующего аукциона французских ценных бумаг