5. Дальнейшие трудности возникают из-за того, что значительная часть «рыночного народа» одновременно является и «государственным народом», значит, их интересы связаны не только с надежным обслуживанием государственного долга, но и, возможно, даже в большей степени, с поддержанием действующей системы государственных услуг. Индивидов в таком двойственном положении в последнее время – в связи с приватизацией некоторых направлений социального обеспечения (например, дополнительного пенсионного обеспечения) и ростом сбережений среднего класса – стало значительно больше. Теперь ключевой вопрос для представителей этой группы: что принесет им больше вреда – государственный дефолт по отношению к рынкам (и, значит, снижение прибыли от инвестиций) или сокращение социальных выплат, направленное на предотвращение такого дефолта? Представляется, что политически им были бы выгодны как политика экономии, которая сбережет их капитал, так и отказ от жесткой экономии, что сохранит социальное государство. В социологическом смысле они могут рассматриваться как новый вид промежуточной группы, испытывающей давление противоречивых интересов.
6. Мало что известно о властных отношениях между «государственным народом» и «рыночным народом» и о том, как они влияют на переговоры по вопросам условий торговли между ними. Власть инвесторов проистекает прежде всего из их глубокой международной интеграции и близости эффективных глобальных рынков капитала – в таких условиях при утрате доверия они могут быстро перемещать инвестиции от одной системы к другой. Кроме того, при определенных обстоятельствах им помогают рейтинговые агентства, координируя их действия в качестве «единого рыночного народа» (рынков), который оказывает совокупное давление на государства, граждане или правительства которых не хотят соответствовать их пожеланиям. В то же время складывается впечатление, что владельцы денежных активов для защиты своего портфеля вынуждены инвестировать хотя бы часть своего капитала в государственные облигации. Правительства, в свою очередь, могут ввести регулятивные меры, принуждающие рынки инвестировать в государственный долг, – например, путем увеличения объема страховой ответственности для банков и страховых компаний[101]. Более того, они могут в одностороннем порядке по своему усмотрению переструктурировать государственный долг, поскольку «суверенные» должники до сих пор не подпадают под действие законов о банкротстве[102]. Также они могут навязать своим кредиторам частичное списание долга или в крайнем случае вовсе отказаться обслуживать долг. Этот кошмар постоянно преследует кредиторов[103]. Однако, поскольку задержка или прекращение платежей может навредить будущей кредитоспособности страны, государства прибегают к этому средству лишь тогда, когда у них нет другого выхода. В принципе, односторонняя ликвидация задолженности может быть мощным оружием государств-должников для защиты требований своих граждан в вопросах реализации государственных услуг и мер социальной поддержки. До тех пор пока государства долгов могут реально грозить этим оружием, кредиторы будут вынуждены проявлять сдержанность в преследовании своих интересов[104].
7. Рынки могут привлечь на свою сторону международное сообщество и организации для подкрепления своих требований к государствам долгов. При этом они могут использовать свое организационное преимущество по сравнению с государственной системой, которая, хотя и укоренена в глобальных рынках, остается организованной по национальному принципу. В условиях тесного переплетения международных финансовых рынков невозможно сколько-нибудь достоверно предсказать, какие последствия повлечет крах одного государства долгов для других стран. К примеру, иностранные финансовые институты могут так сильно пострадать, что их спасением придется заниматься их собственным правительствам, которые понесут высокие фискальные расходы[105]; или могут пострадать приватизированные элементы системы пенсионного обеспечения; или рынки могут потерять доверие к государственным облигациям как таковым, что отразится на процентных ставках, выплачиваемых другими странами для рефинансирования своих долгов. Поэтому государства, попавшие в критическую ситуацию, испытывают давление со стороны других стран и международных организаций, побуждающих их исполнить свои обязательства перед кредиторами даже ценой невыполнения обязательств перед собственными гражданами. При этом другие страны могут начать испытывать давление со стороны проблемного государства, которое, апеллируя к «международной солидарности», будет пытаться предотвратить дефолт за счет кредитов и трансфертов. В принципе, страны, конечно, могли бы объединиться против рынков, например, выступив совместно против необходимости мер жесткой экономии. Однако здесь тут же возникает классическая проблема коллективного действия, сопряженная с различием интересов и начальных структурных позиций стран-участниц. В частности, Великобритания – страна, более любой другой зависящая от благополучия своего финансового сектора – едва ли присоединится к межправительственному соглашению, требующему от финансовых рынков частичного списания задолженности, если только она не получит за это денежные компенсации от других стран.
Политика современного государства долгов, особенно в Европе, стала одновременно более сложной и менее демократичной, поскольку значительная ее часть осуществляется на международной арене – в форме межправительственной финансовой дипломатии. Здесь конфликт распределения между национальными «государственными народами» и международным «рыночным народом» – сам по себе являющийся производным от конфликта распределения между наемными работниками и получателями – проецируется на новый уровень, где он выглядит искаженным до неузнаваемости и представляет собой идеальную сцену для постдемократии. Уже многие годы публика европейских государств, затаив дыхание, следит за ее причудливой игрой, изобилующей такими внезапными поворотами, что они кажутся продолжением приключений маленькой Алисы в Стране чудес.
Конечно, ставки в долговой политике несопоставимо серьезнее. Попытка вменить международному «управлению» фискальный надзор и контроль национальных правительств грозит навсегда положить конец конфликту между капитализмом и демократией – и если он будет решен в пользу капитализма, это означает экспроприацию политических средств производства у граждан национальных государств. Если принятые в 2012 г. планы по реорганизации европейской политической системы с помощью «фискального пакта» будут реализованы, то национальные государства и их политика окажутся под давлением финансовых рынков и международных организаций, связанных в международно-правовом и конституционном плане с принципами рыночной справедливости, что в значительной степени лишит их возможности изменить это состояние во имя социальной справедливости[106]. В этой точке либерализация современного капитализма достигнет своей цели, в результате рынки станут устойчивыми перед дискреционным политическим вмешательством.
Интернационализация фискального кризиса и долговой политики скрывает политических и экономических субъектов демократического капитализма за конструкцией мира наций с общими внутренними интересами, но различными и противоречивыми внешними интересами. Страны, словно футбольные команды, борются за лидерство в турнирной таблице, соревнуясь в экономических достижениях, конкурентоспособности, уровне коррупции, кумовстве в политике и т. п.[107] Одновременно они предстают как носители коллективных прав и обязанностей по отношению друг к другу – например, когда требуется проявить солидарность в чрезвычайной ситуации. Следствием этого является на удивление популярная практика облачения долговой политики в националистическую риторику с высоким демагогическим потенциалом, а также стремительная повторная национализация и националистическая морализация международного политического дискурса; при этом готовность признать суверенитет страны зависит от степени ее лояльности по отношению к глобальным финансовым рынкам и международным организациям, от соблюдения ею предписанных ими правил поведения.
В риторике международной долговой политики нации предстают как целостные, обладающие нравственным императивом акторы, разделяющие общую ответственность; их внутренние классовые и властные отношения остаются без внимания. Это позволяет проводить дискурсивные различия между нациями, которые «содержат свой дом в чистоте и порядке», и нациями, которые поленились выполнить «домашнюю работу» и потому лишены права жаловаться, если другие страны попытаются ими управлять. «Ленивые» страны должны заслужить благосклонность добропорядочных стран, проведя реформы по их образу и подобию или хотя бы изо всех сил пытаясь это сделать. В свою очередь, бедствующие страны ожидают, что их более удачливые и потому состоятельные соседи проявят солидарность и окажут им помощь, руководствуясь моральными обязательствами; если же они этого не сделают или поскупятся на размах, их сочтут надменными и бессердечными. Соответствующие националистические клише, распространившиеся в Германии, можно найти в книге Тило Саррацина «Европа не нуждается в евро» [Sarrazin, 2012], аналогично в Италии и Греции некоторые газеты представляют канцлера ФРГ Ангелу Меркель духовным наследником Адольфа Гитлера[108].
Однако с политико-экономической точки зрения международная долговая политика, напротив, предстает как площадка для сотрудничества между национальными правительствами с целью защитить финансовых инвесторов от убытков, сдержать рост доплат за риски по государственным займам и застраховаться от рисков на случай, если собственным наци