ких сил, к примеру, в отношении приватизации государственных предприятий.
Что же касается «социального измерения», то, оглядываясь назад, видим: национальные институты оказались ослаблены, а международные институты вовсе не заменили их. В 1980-х годах, помня о рабочих волнениях 1968 г., Европейское сообщество провозгласило своей целью создание наднационального социального государства, взяв за ориентир западногерманскую модель того времени. Однако, когда в странах-участниках социал-демократы сдали позиции, а британское правительство Тэтчер резко критиковало оставшиеся брюссельские ведомства, процесс интеграции застопорился, в том числе и потому, что выступающие за либерализацию и хорошо организованные работодатели угрожали перестать проявлять интерес к сообществу. Задача переломить эту ситуацию была возложена на Жака Делора, возглавившего две соответствующие комиссии. И решение было найдено: создать единый внутренний рынок, благодаря чему бизнес-компании получат вожделенное расширение рынка за счет «четырех свобод», а наемные работники – тот же рынок, но помещенный в социально-политический ограничительный контур, причем последний, как предполагалось, так или иначе сложится в любом случае. Но он не сложился из-за упрямого сопротивления компаний и британского правительства [Streeck, 1995] и несмотря на все усилия новой научной дисциплины под названием «европейские исследования» (финансируемой, к слову, комиссией из Брюсселя) заставить весь мир поверить, что король вовсе не гол, а щеголяет в новом платье.
То, что из этого получилось, сегодня считается устойчивым образцом, скорее, «негативной», а не «позитивной» интеграции [Scharpf, 1996]: трансграничные рынки и рыночные свободы все больше накладывались друг на друга и тормозили работу правовых систем, политических властных структур и демократические процессы в национальных государствах. Главным актором интеграции посредством наднациональной либерализации, или либерализации посредством международной интеграции, являлся Европейский суд, чьи решения в отношении отдельных государств и их граждан становились все более непреложными, тем более что в связи с вхождением в ЕС стран Восточной Европы и связанной с этим возросшей гетерогенностью союза для прежних норм социальной защиты больше не было места [Höpner, Schäfer, 2010]. Если в 1990-х годах эта роль отводилась комиссии, которая успешно осуществляла приватизацию отдельных областей государственного сектора[116], руководствуясь антимонопольным законодательством, то в последующее десятилетие доминирующая роль перешла к Европейскому суду, который во имя беспрепятственного предоставления услуг и осуществления финансовых операций своими постановлениями поставил под сомнение право работников на забастовку и право их участия в управлении предприятием. Так что можно сказать, что ЕС превратился в машину для либерализации европейского капитализма, с помощью которой правительства могут насаждать рыночно ориентированные реформы различного содержания вопреки сопротивлению своих граждан, даже тогда, когда европейские ведомства не принуждают их это делать.
Европейский валютный союз на данный момент можно назвать наивысшим достижением юной европейской федерации, стремящейся стать механизмом высвобождения капиталистической экономики от посягательств демократии на рынки. Тут необходимо напомнить, что валютный союз возник тогда, когда богатые западные демократии впервые попытались консолидировать свои государственные финансы. С самого начала бюджетная дисциплина на национальном уровне была частью договоренности: для всех участвующих государств было обязательным условием, чтобы их годовой бюджетный дефицит не превышал 3 %, а уровень долгов – 60 % от ВВП. При этом валютный союз по определению подразумевал, что страны с менее конкурентоспособными экономиками не могут и помыслить о том, чтобы девальвировать свою валюту в порядке адаптации к «уровню игрового поля» (как эвфемистически был назван режим конкуренции в условиях общего рынка) и тем самым избежать внутриполитических конфликтов распределения. Таким образом, притязания на рыночную справедливость со стороны более производительных, ориентированных на экспорт стран должны были быть надежно уравновешены: никакого национального суверенитета ради социальной справедливости, понимаемой в национально-партикулярном ключе. Единственным вариантом для стран – участниц валютного союза, не успевающих за лидерами по своему экономическому развитию, была так называемая «внутренняя девальвация»: сокращение заработной платы, «стимулирующее» урезание социальных выплат и «расширение гибкости» рынков труда – иными словами, всеобъемлющее внутриполитическое завершение программы либерализации, связанной с введением общей валюты.
Ни одна из этих целей не была достигнута с первой попытки. Правила, разработанные валютным союзом для воплощения в жизнь строгой бюджетной политики, не были ни достаточно определенными, ни подкрепленными санкциями; национальные государства все еще обладали достаточной свободой действий, чтобы подчиниться требованиям своих граждан, выступающих против рыночной несправедливости. Предложения Франции сделать европейское регулирование более гибким, учредив для этого европейское «экономическое правительство», – и таким образом создать на общеевропейском уровне новое пространство для дискреционного политического вмешательства – не были внедрены в основном потому, что противоречили интересам и национальной политике Германии, ее союзника. Так что правила валютного союза безнаказанно нарушались, в том числе Францией и Германией, когда они не видели для себя подходящей альтернативы. В то же время те страны, которые не были готовы к новому для них режиму существования в условиях твердой валюты [Streeck, 1994], не могли или не хотели модернизировать свое общество и свои представления о социальной справедливости. Чтобы окончательно не разориться после изменения валюты, они с благодарностью обращались к изобильным кредитным источникам, которые с готовностью были предложены им международной финансовой отраслью[117]. И еще один раз время было куплено – до тех пор, пока финансовый и фискальный кризис не положил этому конец, пусть, быть может, и не окончательный.
Нынешние дискуссии о Европейском пакте стабильности и роста содержательно охватывают и во многом продолжают те тренды, которые наметились в Европе с 1990-х годов; их можно рассматривать как попытку укрепить вновь образованные или реформированные политико-экономические институты, чтобы они завершили и увековечили либерализацию европейского капитализма. Хотя необходимость написания фискального пакта действительно была обусловлена кризисом, программно он гораздо старше и уже давно принадлежит к стратегическим базовым целям неолиберальных изменений в Европе. Это очевидно еще и потому, что, хотя он и «продается» как ответ на нынешний финансовый и фискальный кризис, этот ответ неподходящий, ибо его эффект можно будет ощутить лишь в долгосрочной перспективе.
Нет никакой необходимости детально обсуждать здесь многочисленные новые правила, институты и инструменты, в спешке выработанные и принятые Европейским советом с началом кризиса. Между вступлением в силу 13 декабря 2011 г. так называемого sixpack – шести европейских законов, направленных на реформирование маастрихтского Пакта стабильности и роста, и подписанием 2 марта 2012 г. Европейского фискального пакта прошло менее трех месяцев. Дополнительные изменения в правилах, все более выходящие за рамки дозволенного европейским органом власти [Höpner, Rödl, 2012], разрабатывались летом 2012 г. Впрочем, их общая направленность не меняется уже долгое время.
1. Предписания, которым должна следовать фискальная политика государств-членов, становятся все более детализированными. Наградой за их соблюдение и особенно за готовность – под давлением рынков – объединить государственные и частные кредитные риски обещана помощь со стороны европейского сообщества.
2. От национальных правительств настойчиво требуется усилить работу по переустройству собственных экономических, социальных и правовых систем согласно рыночной логике. Например, они вынуждены закрепить в своих конституциях принцип «долговых тормозов» по немецкому образцу. Правительства также должны скорректировать свои системы формирования заработной платы в соответствии с определяемыми ЕС целями по макроэкономической стабилизации, для этого они должны быть готовы реформировать соответствующие собственные национальные институты, если это необходимо, преодолевая сопротивление со стороны населения, независимо от того, затрагивает ли это национальные права на свободное обсуждение условий коллективного договора или сферу компетенции ЕС.
3. Не менее важно и то, какие области избежали вмешательства предписаний ЕС в автономию участвующих государств-членов. Так, отсутствуют предписания относительно минимального уровня налогообложения, которые способствовали бы ограничению налоговой конкуренции в рамках единого внутреннего рынка и валютного союза[118]. Это соотносится с давней традицией европейского валютного союза, чьи критерии конвергенции (маастрихтские критерии) и критерии вступления (копенгагенские критерии) не содержат ни слова о максимально допустимом уровне безработицы или социальной несправедливости.
4. Европейские институты, уже существующие и только планируемые, получают все более широкие полномочия для контроля и оценки экономической, социальной и финансовой политики государств-членов, решения, в том числе принимаемые национальными парламентами, отслеживаются еще на стадии их разработки. Ведущую роль на общеевропейском уровне чаще всего играет Европейская комиссия; государства-члены представляет Европейский совет, который выступает, скорее, на вторых ролях, обладая своего рода правом вето, часто при условии единогласного голосования.