а от поддержки периферии.
Что касается Германии, то после ее воссоединения более всего опасались того, что получившиеся из бывшей ГДР «новые федеральные земли» станут «немецким Меццоджорно». За два последовавших десятилетия федеральное правительство затратило значительные средства на выравнивание уровня жизни и экономической конкурентоспособности восточных земель с западными. Но и здесь сохранялись опасения, что помощь пойдет, скорее, на потребление, а не на инвестиции. К 1994 г. разрыв в доходах между двумя частями страны снизился с 60 до 33 % от среднего дохода по стране (рис. 3.10). После этого потребовалось вновь полтора десятилетия для того, чтобы сократить этот разрыв еще на 6 %. Этот процесс сопровождался ежегодными нетто-трансфертами, составлявшими в период с 1995 по 2003 г. от 2,8 до 4 % ВВП, впоследствии они упали до 3 %; в 2012 г. они уже составляли около 3,3 %, т. е. на 0,5 % ниже уровня Италии. Так как население «новых федеральных земель» составляет чуть более 20 % от общего населения Федеративной Республики, в то время как население Меццоджорно в Италии уже на протяжении десятилетий равно 35 %, то в Германии легче было не только найти средства, но и передать их относительно небольшому числу бенефициаров. Навскидку Италии необходимо тратить 6–7 % ВПП для того, чтобы соответствовать эффективному уровню трансфертов Германии.
Рис. 3. 10. Германия: чистые трансферты в «новые федеральные земли» и разрыв в доходах, % ВВП, 1991–2010 гг.
Источники: Arbeitskreis VGR der Länder: Bruttoinlandsprodukt, Bruttowertschöpfung in den Ländern und Ost-West-Großraumregionen und Ost-West-Großraumregionen Deutschlands Deutschlands 1991 bis 2010; ifo Dresden Institut (2012), Mitteilung an den Verfasser, Studie 63.
Несмотря на то что, в отличие от Италии, в Германии разница между богатыми и бедными областями страны действительно уменьшилась (на момент начала кризиса в Италии она составила 41 %, т. е. примерно столько же, как и в 1990 г., и в 1,5 раза больше, чем в Германии), говорить о полном преодолении разрыва до сих пор не приходится. Поэтому, несмотря на более благоприятное распределение населения по территории, чем в Италии, федеральное правительство в обозримом будущем вынуждено сохранять введенную после воссоединения «надбавку солидарности» к подоходному налогу[151]. Упорное экономическое отставание бывшей ГДР[152] особенно удивительно на фоне того, что на момент воссоединения в стране не было сложившейся властной структуры, которая бы воспрепятствовала капиталистической модернизации или потребовала взятки от центрального правительства. Полностью дискредитированы были не только коммунистические власти; большая часть бывших поместий на востоке Германии – в структурном отношении очень близких Сицилии и Калабрии – была уничтожена сначала нацистами (после попытки переворота в вермахте 20 июля 1944 г.), а потом в период советской оккупации и правления Социалистической единой партии Германии, отчего говорить о феодальном наследии, вставшем на пути экономического прогресса, не представляется возможным ни при каких обстоятельствах [Hirschman, 1982].
До сих пор продолжаются споры о том, в какой степени столь медленное сближение восточных и западных земель после 1995 г. объясняется валютным союзом, обменом восточногерманских марок в соотношении 1:1 и расширением западногерманского социального государства на восток. Многие рассматривали и продолжают рассматривать все эти меры как покупку голосов на востоке страны со стороны правительства Коля, что позволяло сравнивать эти действия с итальянской практикой в Меццоджорно. Многое свидетельствует о том, что значительные объемы трансфертных платежей, ставшие необходимыми в последующие годы, во многом объясняются состоянием шока, последовавшим за денежным и социальным объединением. Можно быть уверенным в том, что сверхдорогостоящая финансовая поддержка «новых федеральных земель», величина которой стала неожиданностью для избирателей[153], несмотря на гарантированное Конституцией создание «равных условий жизни» во всех частях страны, могла политически выстоять только на фоне неожиданно сильного чувства национальной общности и чувства долга.
Уроки, которые можно вынести из этих двух случаев, неутешительны в отношении принятой летом 2012 г. «Программы роста» Европейского союза для южных сран-должников. Греция, Португалия, Испания и другие страны, потенциально нуждающиеся в помощи, – это национальные государства, а не субъекты федерации или провинции централизованного государства. Их правительствам и партиям гораздо сложнее обходить Европейскую комиссию или Европейский совет, чем региональным силам обходить правительства национальных государств[154]. Европейская комиссия все еще продолжает предпринимать попытки управлять региональной политикой, игнорируя национальные государства; впрочем, ей это так и не удалось. Все, что мы видим в Италии, есть также и в ЕС, только на более высоком уровне и в больших масштабах. Более того, в отличие от Италии и Германии, в Европейском союзе отсутствует исторически сложившееся чувство общности между плательщиками и получателями. Напротив, в любой момент может быть мобилизована национальная идентичность для того, чтобы разоблачить требования солидарности и признать их незаслуженными, а короткий поводок, навязываемый программами помощи регионам, – империалистической интервенцией.
Чтобы определить, сколь сложной является поистине гераклова задача помощи кризисным средиземноморским странам – не дать им в валютном союзе еще более отстать от Германии, полезно сравнить относительные величины и степень экономических различий в пределах еврозоны (табл. 3.1). В Испании, Греции и Португалии – трех беднейших странах кризисной зоны Средиземноморского региона – проживает 68,1 млн человек. Три крупнейшие и относительно наиболее платежеспособные страны – члены Европейского валютного союза – Германия, Франция и Нидерланды – суммарно насчитывают 163,5 млн жителей. Таким образом, соотношение составляет 41 к 100. Аналогичное соотношение Восточной Германии к Западной равно 27 к 100. Взвешенный доход на душу населения трех средиземноморских стран в 2011 г. составлял около 21 тыс. евро, а в трех потенциальных странах-донорах – 31,7 тыс. евро, т. е. разрыв в доходах не менее 34 %. Это на 7 процентных пунктов больше, чем внутри Германии, где около 4 % ВВП еще какое-то – пока неопределенное – время по-прежнему будет идти на то, чтобы Восточная Германия не утратила достигнутый уровень. Если же добавим к списку средиземноморских стран Италию, то разрыв в доходах по сравнению с севером уменьшится, а вот соотношение населения ухудшится и составит 80 к 100. Даже если Германия объединит усилия с Францией и даже если экономическая ситуация в Германии останется такой же благоприятной, как в 2011 и 2012 гг., совершенно очевидно, что она чрезмерно отягощена для финансирования региональной политики средиземноморских стран, чтобы та принесла какую-то реальную отдачу[155].
Интервенции в региональную политику извне или сверху не только дорого обходятся в финансовом отношении, но и с трудом поддаются управлению. Если итальянское центральное правительство не в состоянии контролировать использование своих средств на Сицилии и в целом фискальные действия своей региональной администрации, возникает вопрос: каким же образом комиссия из Брюсселя или же федеральное правительство Германии сможет обеспечивать контроль за греческим, испанским, португальским или итальянским правительством? И если даже в Германии, несмотря на ее федеративное устройство и значительные объемы затрачиваемых средств, спустя 20 лет после воссоединения все еще конца не видно поддержке «новых федеральных земель», сколько же времени потребуется на то, чтобы входящие в валютный союз суверенные государства решили, что региональные субсидии им уже не требуются, особенно если добавить в уравнение и кумулятивный эффект от предоставления преимущества в условиях капиталистической конкуренции? В период сокращения государственных бюджетов и социального обеспечения от избирателей в странах-донорах потребуется максимум терпения. Но почему финны и голландцы должны иметь больше терпения по отношению к грекам и испанцам, чем граждане Пьемонта, Ломбардии и Венето по отношению к гражданам Палермо и Неаполя?
Таблица 3.1
Численность и доходы населения в некоторых странах Европейского валютного союза, 2011 г.
Все свидетельствует о том, что те ограниченные ресурсы, которые в условиях фискального кризиса Западная Европа может направить странам южной Европы, в лучшем случае помогут купить лояльность государственного аппарата и центристских партий – эта конструкция удивительно напоминает многоуровневый клиентелизм итальянской послевоенной демократии и совсем не нова для Евросоюза. После того как в 1970-е годы Португалия, Испания и Греция избавились от фашизма и военной диктатуры, эти три страны могли пойти по пути еврокоммунизма, особенно на фоне итальянского «Исторического компромисса» (Compromesso storico)[156]. Это подразумевало бы сведение счетов с традиционными высшими классами, дискредитировавшими себя сотрудничеством с диктатурой, и способствовало бы, как минимум, возникновению вероятности революционной модернизации социальной структуры. Но подобное разворачивание событий противоречило интересам Западной Европы и США, которым по причинам геополитического характера были необходимы надежные союзники и сохранение спокойствия на Средиземноморье.
Принятие этих трех стран в ЕС – и почти одновременное их вступление в НАТО – имело не экономические, а политические причины: это было поощрение за то, что они выбрали прозападный, европейский курс и готовы вкладываться в процветание западноевропейского ядра. Предполагалось, что рост и благосостояние возникнут не вследствие социальной революции, а благодаря дотациям из структурных фондов ЕС и модернизации государственного аппарата по западноевропейским лекалам при финансовой поддержке Брюсселя. Целью была смягченная версия еврокапитализма с социал-демократической амортизирующей прослойкой: за счет растущего благосостояния он приведет к национальному примирению в новых демократических странах – к модернизации без кровопролития. Новые средние классы, ориентированные на Западную Европу, надеялись благодаря постепенным структурно-экономическим изменениям мирно и надолго утвердиться в качестве ведущей внутриполитической силы в своих странах, даже несмотря на компромиссы со старой олигархией, которые поначалу казались неизбежными (в Испании это было связано с монархией, а в Греции – с сохранением и закреплением в Конституции привилегированного положения православной церкви, включая значительные налоговые льготы на ее обширный земельный фонд и коммерческую деятельность)