Финансовый и фискальный кризис, а возможно, и случившийся ранее распад Восточного блока в 1989 г. и возникшая необходимость дальнейшего – теперь уже за счет восточноевропейской периферии – расширения ЕС положили конец проекту дотационной экономической и социальной конвергенции. К 2008 г. ни одна из трех новых средиземноморских стран – и, как выяснилось, даже Италия – не достигла такого уровня развития, чтобы быть в состоянии устоять в кризис. Сегодня очевидно, что уже в 1980-е годы план ЕС по умиротворению Средиземноморского региона с помощью еврокапиталистической модернизации оказался слишком затратным и обещания социальной и политической конвергенции посредством экономического роста, содержащиеся в программе одновременного расширения и углубления интеграции Европейского союза, были невыполнимы. После приема новых стран необходимость введения мер жесткой экономии возникла и в западноевропейском ядре, а рост осведомленности о рисках на рынках капитала способствовал окончательному крушению надежд на получение значительных внешних дотаций, даже на уровне структурных фондов 1980-х и 1990-х годов. Немецкий План Маршалла для Европы[158] несимволического масштаба был бы немыслим уже в силу относительного размера вовлеченных стран, не говоря о том, насколько действенным он вообще мог бы быть. Кроме того, послабления, сделанные для Греции, тут же потребовалось бы распространить на Португалию, Испанию и, возможно, Италию, не говоря уже о Венгрии (хотя она еще не стала членом валютного союза), а также на Сербию, Косово, Боснию, Албанию – в сущности, в целом на Балканы, которые начиная с 1989 г. находятся в состоянии нестабильности, угрожающей зоне западноевропейского благосостояния.
На языке международных отношений фискальный кризис европейской системы государств может быть представлен как следствие чрезмерной экспансии бывшей «мирной силы» Европейского союза и превращения его в расширяющуюся рыночную империю. В условиях ограниченных финансовых ресурсов для сохранения единства государствам брюссельского блока остается возлагать надежды лишь на неолиберальные «структурные реформы» при одновременной нейтрализации национальных демократий – силами наднациональных институтов и путем целенаправленной региональной поддержки со стороны «современного» среднего класса и государственного аппарата, которые связывают свое будущее с западноевропейскими экономической системой и образом жизни. Так что структурные программы, программы повышения экономической активности и программы роста, разработанные центром, скорее, имеют символическое значение – как тема для публичных обсуждений и тщательно отрепетированных решений саммитов в верхах, а также для абсорбции социал-демократических остаточных воспоминаний в политическую риторику[159]. Кроме того, эти программы, сколь бы ничтожное финансирование они ни предлагали, можно использовать для распределения «премий» местным сторонникам в качестве инструмента кооптации элит в процессе «хайекизации» европейского капитализма и его государственной системы.
Только самые узкие круги консолидированного государства имеют представление о том, действительно ли за непрерывно разыгрываемыми спектаклями саммитов и правительственных консультаций сокрыт стратегический центр, который задает общие долговременные цели и затем контролирует их достижение с необходимой в подобных вопросах осмотрительностью и компетентностью. Все, кто на протяжении многих лет наблюдал и пытался понять закулисные игры, сильно сомневаются в том, что это так. Из телевизионных новостей рядовой наблюдатель может почерпнуть лишь вновь и вновь разыгрываемые постановочные сцены о принятии решений и стратегическом видении, в спектакле участвуют виртуозы в области мер по укреплению доверия, аккомпанирует им исступленная какофония «экспертов» самого разного толка, чьи суждения имеют все более короткий срок годности. И это всё? Или все же за хаосом и неразберихой можно проследить некую последовательность, а возможно, даже стратегический потенциал ЕЦБ, Еврокомиссии, МВФ, национальных правительств или рынков с их подковерными играми в Нью-Йорке или во Франкфурте?
Если попытаться найти константы в этой неразберихе кризиса и антикризисной политики, то выясняется, что все, кто занимает ответственные посты, с самого начала приняли как должное тот факт, что, единожды введя евро, они должны защищать его всеми возможными средствами независимо от того, способствовал он чему-либо или нет. Разумеется, к коалиции, заинтересованной в сохранении евро, относятся рынки, поскольку они инвестировали в него и хотели бы быть уверенными, что розданные ими кредиты в евро будут полностью выплачены. В то же время они могли бы хорошо заработать и на крахе единой валюты в случае, если они своевременно к этому подготовятся и тем самым ускорят процесс. Правительства всех стран, относящихся к Европейскому валютному союзу, в том числе стран с пассивным платежным балансом, стараются отговорить их от этого. На их стороне выступает и ЕС, для которого валютный союз есть финальная фаза строительства единого рынка, «завершенного» предположительно в 1992 г. и задуманного как механизм обеспечения свободной игры рыночных сил внутри Европы, более не сдерживаемой государственными границами, протекционистскими тарифами или вмешательством отдельных государств. Возможность девальвации национальной валюты для защиты конкурентоспособности отдельно взятого европейского государства не отвечала духу и намерениям неолиберальной программы создания внутреннего единого рынка. Чтобы рынок мог полностью вступить в свои права, нельзя допускать спорных политических интервенций, которые будут корректировать результаты выполненного им распределения. Замена национальной валюты на единую валюту, действующую в рамках общего внутреннего рынка, проходила по логике неолиберального поворота как освобождение экономики и рынка от политических вмешательств; единая валюта стала венцом программы создания единого внутреннего рынка[160].
Стилизованная политэкономия коалиции сторонников евро, пишущих сценарий антикризисной политики вплоть до сегодняшнего дня, берет свое начало в ориентированных на экспорт отраслях в странах с положительным торговым балансом (прежде всего это относится к Германии), позиция которых в этом вопросе полностью согласуется с профсоюзами. Для них евро выступает гарантией того, что протекционистские тарифы не смогут поднять цену на их продукцию в других европейских странах. В условиях нынешнего кризиса появилась еще одна причина для защиты евро: экономические проблемы стран с пассивным платежным балансом давят на обменный курс евро по отношению к другим валютам, что, в свою очередь, положительно отзывается на возможностях конкурентоспособной части европейской промышленности за пределами Европы. Все это способствует тому, что в Германии евро поддерживают сторонники как ХДС, близкие к промышленным кругам, так и СДПГ, представляющие профсоюзы: и те и другие считают этот вопрос краеугольным камнем национальных интересов и важнейшим общим основанием для немецкой политики.
Примечательно, насколько ловко у коалиции сторонников евро, особенно в Германии, получилось перенести эту тему на уровень политического дискурса, приравняв валютный союз к «европейской идее» и в целом к «Европе»; при этом игнорируется тот факт, что этот союз имеет характер рыночно-экспансионистского проекта рационализации, а десять из 27 стран ЕС, образующих единый внутренний рынок, не вступили в зону евро. В частности, к таким, несомненно, «европейским» странам – членам ЕС относятся Великобритания, Дания и Швеция, которые оговорили для себя особые правила, позволяющие им не вступать в Европейский валютный союз даже тогда, когда для этого имеются все необходимые условия, закрепленные в соответствующих соглашениях. До кризиса это рассматривалось, по крайней мере в Германии, как недостаток, который будет исправлен в самое ближайшее время. Однако сегодня ясно, что расширение Европейского валютного союза, что бы там ни было предписано в соглашениях, – дело в лучшем случае далекого будущего при условии, что текущий кризис когда-нибудь закончится, а проект Европейского валютного союза или даже Евросоюза к тому времени не накренится окончательно. Между тем этот факт предпочитают не замечать, в то время как загадочное заявление Меркель «если потерпит поражение евро, то потерпит поражение и Европа» разделяется всеми партиями, представленными в бундестаге, за исключением левых, и служит формулой национального консенсуса. Поскольку в Германии не может быть никаких дебатов о том, что немецкая политика должна быть «европейской», защита евро любой ценой становится не только требованием экономической целесообразности, но и морально-политического raison d’état. Тем, кто считает иначе или полагает, будто без евро «Европа» все-таки сохранится, ответственные лица дают понять, что подобная позиция ставит их вне «конституционной арки» (arco costituzionale), как ее долгое время называли итальянцы[161].
На первый взгляд довольно сложно объяснить, почему правительства тех стран, которые от евро не получили ничего кроме долгов, так сильно к нему привязаны[162]. Дело в том, что политика этих стран определяется союзом между собственным государственным аппаратом и городским средним классом, ориентированным на Западную Европу. Последний высоко ценит возможности мобильности, предоставленные Европейским союзом гражданам и их сбережениям, связывает с этими возможностями процветание в будущем и постоянный доступ к импортным товарам, которые девальвация национальной валюты сделала бы запретительно дорогими. На этой стороне и все те, кто стремится – нередко под влиянием националистических мотивов – модернизировать государство и экономику, преодолеть «отсталость» своей страны и под давлением валютного союза провести внутреннее обесценивание, т. е. осуществить неолиберальные реформы, направленные против инерционных сил профсоюзов и традиционного образа жизни. Только так, считают они, можно избежать национального обнищания.