. То, что всем кажется хаосом, тем не менее в целом методично следует неолиберальной сюжетной линии, являясь в действительности не более чем чередой краткосрочных реакций здравого смысла на «ограничительные условия» капитализма [Bergmann et al., 1969; Offe, 1972a], – воплощенные в потенциале угрозы со стороны частных инвесторов. Предпосылкой для этого является то, что кристаллизация истинного «здравого смысла» вырабатывается и практикуется в эпистемологических сообществах таких организаций, как Goldman Sachs и ему подобные. Поскольку для него нет альтернативы, кроме удовлетворения потребностей «рыночного народа», ему знакомы не стратегические, а исключительно тактические проблемы, особенно общение с населением (с «государственным народом»), потерявшим скромность благодаря завышенным обещаниям демократии.
Неотъемлемой частью миропонимания экономических политиков, путеводной нитью их действий выступает непоколебимая вера в управляемость всей вертикали Европы – или, по меньшей мере, непоколебимая решимость неизменно признаваться в подобной вере, чтобы укрепить в ней и себя, и всех остальных. Это относится ко всем: в Германии это не только правительство и оппозиция, но и ориентированные на интеграцию левые интеллектуалы [Bofinger et al., 2012], в Европе – комиссия в Брюсселе и ЕЦБ, а по всему миру – большинство экономических «экспертов». Демократы не видят ничего плохого в том, что для «вертикального управления» необходимо сильное централизованное государство, ведь они надеются когда-нибудь его демократизировать; либералы особенно этим не интересуются, пока их целью остается хайекианское освобождение рынков всех видов от политической правки, т. е. использование сильных сторон сильного государства, чтобы оно уничтожило само себя как интервенционистское государство.
Чтобы «вертикальное управление» было возможно, необходимо верить в него, и эта вера имеется. Только так можно объяснить предложение немецкого Совета экономических экспертов, сделанное в ежегодном докладе за 2011/2012 г., о создании фонда погашения долгов (Schuldentilgungsfonds), который потребовал бы от такой страны, как Италия, год за годом обеспечивать в своем государственном бюджете экономические условия для «постоянного первичного профицита» в размере 4,2 % в год на протяжении как минимум 25 лет [Sachverständigenrat zur Begutachtung der gesamtwirtschaftlichen Entwicklung, 2011, S. 115]. И только таким образом Бофингер с коллегами могут бороться за «строгую бюджетную дисциплину» в будущем в обмен на «обобществление» долгов европейских стран сегодня; только так ЕЦБ может приобретать облигации проблемных государств в обмен на их согласие на проведение в будущем реформ – таких, например, как сокращение пенсионных выплат или продажа государственных предприятий. Во всем этом представление о возможности технократического контроля за политикой и обществом в целом держится как рабочая гипотеза, на удивление устойчиво не вызывая разочарования, – можно даже сказать, как идеология в смысле иллюзии, обязательной к исполнению. Здесь уместно вновь вспомнить опыт федеральной земли Бремен: ее долги после заключения с федерацией пакта об освобождении от задолженности в начале 1990-х годов резко увеличились, вместо того чтобы снизиться [Konrad, Zschäpitz, 2010]; однако напоминание об этой истории ничего не меняет в сознании, о чем ярко свидетельствует и опыт Европейского центрального банка с первой программой выкупа итальянских облигаций в 2011 г. в качестве помощи[167].
Реальны ли фантазии относительно управляемости, которыми тешат себя самонадеянные спасители из валютного союза? Быть может, они не более чем выражение решимости использовать все доступные средства, чтобы воплотить эти фантазии в жизнь, плюс вера в то, что обман, запугивание и нравственная маргинализация оппозиции вкупе с разнообразными надежными мерами по обузданию парламентской демократии и институционализации олигархии и экспертократии на национальном и европейском уровнях, в конечном счете, если долго над этим работать, позволят достичь цели.
Международное государство консолидации занято тем, что обесценивает политические ресурсы граждан демократических национальных государств. Они играют все меньшую роль в новой системе координат капиталистическо-демократического конфликта распределения, тенью нависающего над национальной политикой, т. е. на глобальных финансовых рынках и в залах заседаний межгосударственной финансовой дипломатии. В узких рамках международно опосредованных национальных демократий оппозиция по отношению к надгосударственному диктату строгой экономии чрезвычайно затруднительна, но не невозможна. Как показывает греческий опыт, несмотря на все угрозы и пропагандистские выступления международного сообщества, в случае если его требования заходят слишком далеко, результаты национальных выборов все еще способны доставить немало неприятностей – и взвинтить расходы, которые несут государства-доноры ради того, чтобы государство-должник не вышло из игры.
События лета 2012 г. в Греции и Италии, с одной стороны, и в Германии – с другой, наглядно иллюстрируют это. В Германии оппозиция поддерживает правительство в его безусловной приверженности евро и вместе с ним выступает с требованием строгой бюджетной дисциплины в странах-должниках под контролем Брюсселя[168]. Разница лишь в том, что оппозиция ради европейского мира демонстрирует свою готовность заплатить за это очень высокую цену – например, в виде взаимозачета старых и новых долгов стран ЕС или в форме дополнительных «программ роста», вероятно, предполагая, что этого все равно не избежать, и надеясь завоевать голоса избирателей перед выборами за счет усиливающегося недовольства части населения по поводу растущей европейской враждебности к Германии. Если же правительство при молчаливом согласии оппозиции попытается предопределить основные проблемы будущего европейской интеграции и немецкого государства в рамках безальтернативной международной повседневной деятельности, то оно столкнется с сопротивлением некоторых парламентариев, в том числе депутатов от правящих партий, которые могут усмотреть в этом лишение власти парламента партийным руководством и обратятся за помощью в Конституционный суд, чья юрисдикция позволяет разбираться в вопросах демократии и суверенитета.
Что же касается Греции и Италии, то там тоже национальные партии, выборы и парламенты тормозят победное шествие международного государства консолидации. В Греции возвращение партий в правительство после провала «технократа» Пападемоса вынудило брюссельское сообщество государств ослабить давление режима жесткой экономии на греческое население и увеличить суммы обещанного вознаграждения за проведение необходимых мер по консолидации. В Италии правительство Монти почти сразу же после своего формирования было вынуждено пойти на уступки левым партиям и профсоюзам, что выходило за рамки тех мер, которые Брюссель считал необходимыми. Кроме того, Монти, уже довольно давно культивировавший националистические настроения, использовал их для улучшения своей переговорной позиции, особенно по отношению к Германии, что позволило ему добиться, чтобы требуемые от него меры по модернизации были ослаблены; в этом смысле возвращение к ведению «политики как обычно» было следствием замедления темпов реализации политики консолидации.
В то же время пример Соединенных Штатов отчетливо показывает, что нет никаких гарантий успешного сопротивления против хайекианской «трансформации демократии» [Agnoli, 1967]. Сегодня в США финансовые гиганты Уолл-стрит практически безупречно подчинили себе правительственный аппарат, и этому нисколько не помешало избрание в 2008 г. президента от Демократической партии, рассыпавшего популистские обещания. Несмотря на неприлично высокий уровень социального и экономического неравенства, выросший за последние два десятилетия [Hacker, Pierson, 2011], и такой же высокий уровень безработицы, длящейся на протяжении многих лет, только около половины населения участвует в национальных выборах. Осенью 2012 г. им было позволено выбрать между очень богатым бывшим менеджером хедж-фонда и президентом, который после разового дорогостоящего спасения экономики от финансовых рынков и финансовых рынков от самих себя ничего не хочет предпринимать для регулирования их активности и ограничения их экономических возможностей, чтобы не дать полностью высосать экономику[169]. Примечательно, насколько успешно плутократия сдерживает общество, глубоко расколотое и дезорганизованное, ослабленное репрессиями со стороны государства и одурманенное продуктами культурной индустрии, которые Адорно не смог бы изобразить в своих даже самых пессимистических сценариях, – плутократия, которая опутала весь мир и которой не составляет особого труда купить не только политиков, партии и парламенты, но и общественное мнение.
Что делать в объединенной по хайекианскому сценарию Европе, если традиционные каналы демократической артикуляции интересов между межгосударственными и обязательственными соглашениями закрыты? Как известно, социал-демократическая модель ответственной оппозиции заключается в том, чтобы навязать капиталу проекты реформ, которые бы не только были полезны рабочему классу или аффилированным с ним организациям, но одновременно помогали капитализму решить проблему производства и воспроизводства, которые он со своими институциями не в состоянии решить в одиночку. Глава Маркса о борьбе за ограничение рабочего дня [Marx, 1966 (1867)] (рус. пер. Маркс К. Капитал. М., 2013, гл. 8) является в данном случае locus classicus и важнейшим историческим примером того, что для обеспечения прибыльности массового производства необходим массовый спрос, который в фордизме достигается путем повышения заработной платы, завоеванного профсоюзами. Сегодня же возникает ощущение, что больше нет ничего, что широкие массы населения могли бы предложить капиталу или отвоевать у него для его и для собственной выгоды. Все, что он желает получить от населения, – это возвращение рынку исторически завоеванных у него социальных гражданских прав, быть может, не всех сразу, но точно постепенное и не слишком медленное. В начале XXI в. капитал уверен, что сможет организовать дерегулируемую финансовую индустрию по своему разумению [McMurtry, 1999]. Единственное, чего он еще ожидает от политики, – ее капитуляцию перед рынком, достигнутую путем устранения социальной демократии в качестве экономической силы.