ЗаключениеЧто дальше?
Итак, нынешний финансовый, фискальный и экономический кризис – на данный момент та конечная точка, куда привела продолжительная неолиберальная трансформация послевоенного капитализма. Инфляция, государственные и частные долги были временными мерами, с помощью которых демократическая политика поддерживала видимость капитализма, приносящего рост: равный материальный прогресс для всех или даже постепенное перераспределение рыночных и жизненных возможностей сверху вниз. Однако спустя примерно десятилетие эти ресурсы были исчерпаны, бенефициары и администраторы со стороны капитала сочли, что они чересчур дороги и нуждаются в замене.
Может ли случиться, что магическая покупка времени с помощью современных денег – периодическое продление старых обещаний социально умиротворенного капитализма, повторяемых, словно заезженная пластинка, и уже давно не имеющих под собой никаких реальных оснований – продолжится во время великого кризиса начала XXI в. и после его окончания? Как раз сейчас, пять лет спустя после 2008 г., это и проверяется в ходе полевого эксперимента глобального масштаба. Единственный источник денег для этого в наличии – виртуальные деньги центральных банков, а главнейший авторитет для управления некогда демократическим капитализмом, наконец-то вошедшим в свою хайекианскую фазу, – руководители центральных банков. Частные денежные фабрики перестали работать, с тех пор как их заемщики окончательно увязли в долгах, и теперь они не имеют ни малейшего представления о том, на возврат каких долгов могут еще рассчитывать. Правительства блокируются парламентами и тем, что осталось от их демократических конституций: в США это делает расколотый на два полюса конгресс, использующий государственный долг как предлог для упразднения государственного управления, а в Европе за этим стоит растущее сопротивление избирателей против необоснованного требования платить по счетам за неолиберальный режим роста, от которого большинство из них ничего не получило.
Так что власть – по крайней мере, на ближайшее время – оказалась в руках Драги и Бернанке и подобных им технократов, которые получили ее благодаря все более изощренным инъекциям самодельных денег, направленным на поддержание банков и зависимых от их прибыли лиц, а также создали условия, позволяющие странам регулярно рефинансировать свои долги. Постоянно изобретаются новые схемы, чтобы оплатить новую весну кредитного капитализма, с таким треском провалившегося в 2008 г., даже если она продлится совсем недолго. Бывший исполнительный директор Goldman Sachs, ставший президентом Европейского центрального банка, с момента своего вступления в должность стремится помочь покупателям и продавцам государственных облигаций продолжать энергичную торговлю друг с другом. Осенью 2012 г. знатоки лишь присвистнули, увидев новый план ЕЦБ: выделить средства на приобретение неограниченного количества облигаций в странах с большим долгом, по фиксированной цене и за только что отчеканенные монетки, но лишь тем банкам, которые ранее (пусть всего лишь полчаса назад) уже покупали облигации у правительств этих стран. Таким образом, соблюдя запрет на прямое государственное финансирование, хотя и без должного уважения, рынки получили возможность приобрести долговые обязательства у этих стран в неограниченном количестве, скажем, за 96 % от номинальной стоимости, чтобы тут же передать их ЕЦБ за гарантированные 96,5 %.
Все же довольно сомнительно, что такие меры помогут приостановить кризис легитимности нынешнего капитализма еще на десятилетие или дольше. Многое свидетельствует о том, что приобретаемое таким образом время неизбежно будет скоротечным. Бесконечно вливая деньги центрального банка в качестве последнего средства для укрепления доверия на фоне каскада долгов, государство рискует, что и это средство перестанет работать, суть государственного самофинансирования как сделки с самим собой (попытка, достойная барона Мюнхгаузена, который за волосы вытаскивал себя из болота) станет очевидной, а центральный банк может превратиться в огромный «банк проблемных активов» с включенным электронным печатным станком. Привлечение ЕЦБ в качестве последнего прибежища чрезвычайно полюбилось правительствам, например Ангеле Меркель, для которых это было очень кстати, так как внутренние противоречия и сопротивление их национальных демократий мешали «ответственным» действиям, совершаемым в интересах финансовых рынков; с передачей правительственных дел центральному банку для правительств во многом была облегчена некоторая грязная работа, связанная с вопросами политической легитимации. Однако доверие и профессиональная репутация, которыми обычно пользуются центральные банки, и, значит, их истинная политическая полезность могут пострадать, если их роль сузится до беспринципного импровизированного антикризисного менеджмента, казуистического обхода законов[171] и клиентелистского вознаграждения проблемных банков за приобретение ими государственных ценных бумаг.
Тем сильнее возрастают и опасения со стороны ЕЦБ: если он открыто переключится с денежно-кредитной политики на государственное финансирование, то утратит свою аполитичную ауру. Если бы Центральный банк вдруг признали тем, чем он в действительности стал, т. е. правительством, ему пришлось бы обосновывать свои решения политически, а не только технически, мобилизуя необходимый консенсус[172]. Это сокрушило бы его в условиях демократии – не только потому, что подобная институция стоит вне демократического процесса, но еще и потому, что даже его собственных финансовых средств не хватило бы для того, чтобы купить неолиберальному экономическому порядку видимость социальной справедливости. Однако, действительно, есть примеры того, как в условиях кризиса центральные банки де-факто могли стать правительствами. Интересно, что среди них и Италия 1990-х годов: председатели Банка Италии Гвидо Карли и Карло Адзельо Чампи временно исполняли обязанности премьер-министра, министра финансов и президента республики, после чего в 1993 г. партийная система страны, не выдержав груза коррупционных скандалов во время так называемых «anni di fango» («годы грязи»), окончательно развалилась. Правление сильного центрального банка стало в Италии традицией, которую продолжает Марио Драги, правда, сегодня уже на европейском уровне: после увольнения из Goldman Sachs – с 2006 г. и вплоть до своего назначения на пост президента ЕЦБ – он тоже занимал должность председателя Банка Италии[173]. Передача значительной части властных правительственных функций, изъятая у дискредитировавшей себя партийной системы и переданная независимому от нее центральному банку, которая произошла в Италии в 1993 г., была возможна еще и потому, что выполнение условий для вступления в Европейский валютный союз на тот момент считалось ключевым национальным интересом.
Антикризисная терапия посредством синтетических денег – по американскому образцу – могла бы привести к краткосрочному успеху и в Европе: бонусы банкиров и дивиденды их акционеров вновь стали бы обычной практикой, а премии за риск, которых так жаждут рынки в обмен на приобретение государственных облигаций, после передачи рисков центральному банку вновь стали бы доступны. Действительно ли эти меры в долгосрочной перспективе могут привести к новому росту, особенно такому, который способен продлить существование демократически-капиталистической формулы мира, сокращая или хотя бы как-то маскируя разрыв между богатыми и бедными, между севером и югом и каким-то образом приводя к общему знаменателю рыночную и социальную справедливость? Сомнительно. Поразительно, как президент Европейского центрального банка постоянно настаивает на том, что ЕЦБ со всей своей помощью, которую в соответствии с возложенными на него правовыми обязательствами он может предоставить в период кризиса, не может избавить правительства от проведения «структурных реформ». Да и неолиберальные политики, в сущности, не предлагают ничего другого в ситуации, когда необходим новый режим роста, который остановит раздувание денег и долгов (на этот раз – самим Центральным банком) и не даст им снова привести к перегреву и коллапсу финансовых рынков или к повторению глобальной инфляции 1970-х годов.
Чтобы антикризисный менеджмент не стал прелюдией к следующему кризису, а послекризисная ситуация не превратилась в предкризисную, необходим новый импульс роста, который, судя по тому, как обстоят дела в политике, возможен только под знаком неолиберализма – более того, как результат реформ государственного переустройства последних десятилетий. Потому-то правящий центральный банк строго увязывает свои благодеяния с политическими обязательствами. Другой вопрос – насколько они осуществимы, ведь и государства могут попытаться спекулировать на тему своей «системной значимости»[174]. Кроме того, никто не может гарантировать, что политика предложения действительно будет функционировать. Достаточно вспомнить о продолжающейся с 2008 г. стагнации в США: сочетание относительно свободных денег центрального банка и неолиберальная «гибкость» – подобная той, что складывается сегодня в Европе – вот уже десятилетия демонстрирует лишь иллюзию роста, который в период кризиса обернется взрывом. И если даже каким-то образом все-таки удастся достичь нового роста, то – в отличие от кейнсианского государства всеобщего благосостояния прошлого – «прилив поднял бы уже не все лодки»[175]. После инициированного рынками самоотключения перераспределительной политики (сколь бы обманчивыми ни были ее методы под конец), а также вынужденного самоограничения государств для защиты свободы рынка и прав собственности (особенно права собственности на государственные ценные бумаги) даже рост уже не сможет погасить конфликт распределения, зашитый в обществе рыночного капитализма; напротив, постоянно будет возрастать опасность, что в условиях кумулятивно предоставляемых преимуществ вечные неудачники наконец заметят, что их просто используют.