ста взаимного недоверия и предвзятых результатов обсуждений. Пройдут годы, прежде чем будет явлена конституция, способная объединить Европу и, быть может, демократизировать еврозону путем очередного обуздания рыночного капитализма. Разрабатывать ее для неолиберального решения нынешнего трехсоставного кризиса уже слишком поздно.
Гетерогенность европейских обществ в обозримом будущем будет представлять собой гетерогенность между различными локальными, региональными и национальными жизненными и экономическими укладами. Демократическая конституция единой Европы возможна только при принятии этих различий на правах автономии. Игнорирование их наличия может привести лишь к сепаратизму, борьба с которым сводится либо к денежным выплатам, либо к насильственному подавлению; чем неоднороднее «государственный народ», тем больше крови было пролито в ходе успешных или неудачных попыток его унифицировать (достаточно вспомнить Францию, Испанию времен Франко или даже Соединенные Штаты). Главной для любого гетерогенного государственного общества является финансовая конституция, регулирующая то, какие части общества (в статусе сообщества) имеют право на коллективную солидарность с другими частями общества. При этом внутри национального государства действует правило: чем больше автономии, тем меньше притязаний и обязательств в вопросах солидарности между различными частями общества. Конфликты подобного рода встречаются всегда и везде, даже в таком гомогенном национальном обществе, как Германия, где полемике относительно финансового выравнивания между федеральными землями не видно конца. В еврозоне, где подобного рода конфликты из-за ее крайней гетерогенности повсеместно возникнут уже через несколько лет, они будут лишь углубляться, чтобы впоследствии быть урегулированными мажоритарными решениями, особенно в тех случаях, когда институциональная уравниловка неолиберального утопизма – в условиях невозможности сецессии – провоцирует притязания на социальные исправления рыночной справедливости при помощи компенсационных платежей между разными частями общества. Нет никаких причин ожидать, что региональный и национальный партикуляризм, равно как и обслуживающие его конфликты интересов и идентичностей, уйдет в прошлое, даже если слишком гетерогенное для общей валюты общество еврозоны внезапно получит единую демократическую конституцию[184].
Ошибкой Хайека в его проекте международной федерации, стремящейся к либерализму, было то, что он полагал: все участвующие в этом национальные общества ради сохранения мира захотят устремиться прочь от центрального правительства в сторону свободного и всеобщего рынка и его режима конкуренции и для достижения этой цели смогут оставить свои коллективные партикулярные интересы и вопросы идентичности в прошлом. Тот факт, что они будут пытаться, опираясь на свои культурные особенности, использовать политические институты для защиты своих жизненных и экономических укладов, он не учел – возможно, потому, что решил, что это не более чем татуировки на теле универсального homo oeconomicus, или потому, что демократические возможности коллективных действий в отношении справедливости рынка были не предусмотрены его картиной мира.
Вместо того чтобы наблюдать, как неолиберальная политика завершает создание валютного союза путем реформ, которые окончательно иммунизируют рынки от политических корректировок и укрепят европейскую систему государств как международную систему государства консолидации, полезно было бы напомнить себе и другим об институтах защиты национальных валют. Право на девальвацию представляет собой не что иное, как институциональное выражение уважения нациям со стороны представляющих их государств в качестве уникального экономического жизненного сообщества и «сообщества единой судьбы». Оно тормозит влияние капиталистического экспансионистского давления, равно как и давления рационализации, идущего от центра на периферию, и предлагает интересы идентичности, которые противопоставляются этому, а в мире свободной торговли крупных внутренних рынков – вытесняются в сторону популизма и национализма (реалистичная коллективная альтернатива добровольной самокоммодификации, требуемой от них рынком). Страны, имеющие возможность проводить девальвацию, могут самостоятельно решать, хотят ли они избавиться от до– или антикапиталистического наследия, как скоро и в каком направлении они хотели бы его изменить. Поэтому-то возможность девальвации и представляет собой бельмо на глазу тоталитаризма свободного рынка. Девальвация национальной валюты корректирует – грубо и только на определенное время – отношения распределения в асимметричной системе международного экономического обмена, которая, как любая капиталистическая система, функционирует по принципу кумулятивно предоставляемых преимуществ. Девальвация является довольно примитивным инструментом – справедливостью «без отделки», – но с точки зрения социальной справедливости это все же больше, чем ничего. Если страна, которая экономически либо уже больше не успевает, либо пока не хочет гнаться за таким темпом, девальвирует свою валюту, это приведет к тому, что экспортные возможности зарубежных производителей ухудшатся, а отечественных – улучшатся; тем самым повысятся возможности трудоустройства для населения страны, проводящей девальвацию, за счет лучше трудоустроенного населения других стран. Обесценивая свою валюту, страна тем самым повышает стоимость импорта, что затрудняет для ее состоятельных граждан приобретение зарубежных товаров; в то же время это способствует повышению заработной платы той категории граждан, которые от нее зависят, и не приводит к удорожанию продуктов, производимых ими, за рубежом, тем самым исчезает угроза сокращения занятости. Иными словами, возможность проведения девальвации не допускает ситуации, когда более конкурентоспособные страны принуждали бы менее конкурентоспособных к сокращению пенсий своих малообеспеченных граждан, чтобы их обеспеченные граждане могли и дальше приобретать свои БМВ по фиксированной цене у производителей более конкурентоспособных стран.
В международной экономической системе девальвация как институт работает по принципу гандикапа в таких видах спорта, как гольф или конный спорт, в которых различия между участниками настолько велики, что без уравнивания возможностей они разделились бы на тех, кто постоянно выигрывает, и тех, кто постоянно проигрывает. Чтобы слабые игроки имели возможность принять участие в соревновании, сильных игроков ставят в заведомо невыгодное положение: в гольфе это выражается в том, что слабые игроки получают дополнительное количество ударов, в конном спорте – в виде дополнительного груза, который при забеге получают потенциальные победители. В политэкономии национальных экономических обществ для этих целей служит прогрессивное налогообложение – или, по крайней мере, оно должно так использоваться[185]. В этом смысле устранение девальвации в Европейском валютном союзе является ликвидацией прогрессивного налогообложения, или же гандикапа в скачках.
Международная экономическая система, допускающая девальвацию, обходится без права вмешательства какой-либо страны или международной организации в экономические или жизненные уклады своих стран-членов. Она толерантно относится к разнообразию и благожелательно – к автономному сосуществованию, бережно координируя периферию. Она не предполагает, что ведущие страны в состоянии реформировать отстающие по своему образцу, и не требует того, чтобы последние оплачивали первым предоставление лицензии. Таким образом, отказ от евро, напоминающий в его нынешнем виде золотой стандарт 1920-х годов, может вновь привести к тому, что Поланьи обозначил как
возможность относиться с терпимостью к стремлениям других стран строить свои внутренние институты по собственному разумению, что позволит человечеству возвыситься над пагубной нормой XIX в. о необходимости безусловного единообразия внутренних систем в рамках мировой экономики [Polanyi, 1957 (1944), p. 253; Поланьи, 2002, с. 274].
Вне всякого сомнения, находясь под влиянием возникающего тогда, в 1944 г., послевоенного порядка, Поланьи продолжает:
Уже сейчас можно видеть, как на развалинах старого мира возникает фундамент мира нового – экономическое сотрудничество правительств и свобода отдельных стран устраивать свою жизнь по собственной воле [Ibid., p. 254; Там же].
Гибкий валютный режим, который мог бы возникнуть после ликвидации евро, согласится с тем, что политика представляет собой нечто большее, чем профессиональная экзекуция мер по рационализации, и отведет ей центральное место в своем устроении из уважения перед коллективными идентичностями и традициями, которые репрезентируются через политику. Международная экономическая система, допускающая девальвацию, защищает себя, что, между прочим, соответствует мысли Хайека, как система распределенного интеллекта, обходясь без «Претензий знания» (Хайек Ф. Претензии знания. Лекция памяти Нобеля. 11 декабря 1974 г., Зальцбург, Австрия.
Режим девальвации позволяет проводящим его странам избежать необходимости ведения переговоров по вопросам структурных реформ и компенсационных выплат. Вмешательство более конкурентоспособных стран в управление менее конкурентоспособных представляется в рамках этого режима излишним, равно как и «меры по стимулированию роста», которые постоянно рискуют быть неправильно понятыми со стороны реципиентов, воспринимающих их как плату за вход на рынок или как межгосударственное налогообложение конкурентоспособности, потому те, кто должен их осуществлять, отказываются это делать. Международные конфликты возникают только тогда, когда страна проводит девальвацию слишком часто. Впрочем, при чрезмерно частом использовании своего капитала доверия страна очень быстро потеряет больше, чем сможет приобрести с помощью периодического восстановления своего экспортного потенциала. Уже поэтому не стоит опасаться того, что для улучшения своих позиций на рынке страны начнут пользоваться девальвацией сверх всякой меры