Европейский валютный союз был политической ошибкой, так как, несмотря на чрезмерную гетерогенность стран еврозоны, он исключил возможность девальвации, не упразднив одновременно с этим национальные государства и демократию на национальном уровне[187]. Вместо того чтобы усугублять проблему, дополняя валютный союз «политическим союзом», который является не чем иным, как окончательным возведением на престол государства консолидации, можно попытаться, пока еще кризис предоставляет такую возможность, вернуться в Европе к упорядоченной системе гибкого обменного курса[188].
Такая система, которая бы признавала существующие различия между европейскими обществами, вместо того чтобы пытаться устранить их при помощи неолиберальных реформ, была бы политически и экономически менее требовательной, чем валютный союз. Она бы обошлась без надменной уравниловки проектировщика единства и установила свободное взаимодействие между странами-участниками, а не настаивала на их слиянии. Таким образом, растущее чувство зависти и ненависти между европейскими народами было бы лишено основания. В политическом плане более гибкий валютный режим положил бы конец нынешней коалиции между экспортными отраслями севера (прежде всего Германии), с одной стороны, и государственного аппарата и среднего класса юга – с другой; той самой коалиции, которая сегодня сокращает заработную плату и пенсии простых людей в Средиземноморском регионе, чтобы состоятельные горожане и дальше могли себе позволить приобретать роскошные немецкие автомобили по фиксированной цене, а их производители – рассчитывать на стабильно низкий обменный курс; коалиции, в которой неолиберальные модернизаторы стран-должников юга Европы в обмен на предоставляемую им финансовую и моральную поддержку от стран северной Европы вынуждают своих граждан подчиниться власти рынков и международных организаций и принять справедливость международных законов рынка.
Моделью для новой европейской валютной системы могла бы служить Бреттон-Вудская система, которая возникла под влиянием Кейнса и предусматривала гибко регулируемые фиксированные обменные курсы. В свое время она была призвана содействовать надежной интеграции в западную систему свободной торговли таких стран, как Франция и Италия с их сильными профсоюзами и коммунистическими партиями, чтобы исключить проведение реформ, которые угрожали их социальной сплоченности и внутреннему миру. Достоинство системы заключалось в том, что она воздерживалась от принудительной конвергенции внутренних порядков государств-участников и от «вертикального управления» в слабых странах со стороны сильных[189]. Тем самым достигалось уважение, по крайней мере формально, к суверенитету, а вместе с ним и ко внутренней политике стран-участников[190]. Страны, которые утратили свою конкурентоспособность из-за уступок в вопросах оплаты труда или по причине обширной социальной политики, могли время от времени прибегать к девальвации, позволявшей им за счет более стабильных стран выравнивать положение[191]. Впрочем, как было сказано, девальвация не могла осуществляться сколь угодно часто, так как это вредило интересам и стабильности экспортирующих стран, промышленных отраслей и компаний. Поэтому она должна была быть предварительно одобрена в качестве ultima ratio с другими участниками соглашения.
Усилия многих ведущих экономистов[192] направлены на решение вопроса о том, как могла бы выглядеть современная европейская система одновременно фиксированного и гибкого обменного курса, которая была бы в состоянии прийти на смену Европейскому валютному союзу. Существуют несколько сопоставимых моделей, по-разному себя зарекомендовавших, – например «европейская валютная змея» 1970-х и 1980-х годов. В любом случае речь идет о свободном взаимодействии национальных валют для обеспечения безопасности национальной демократии и возможности демократического развития посредством национального суверенитета вместо единой валюты для всех. При этом вовсе необязательно ликвидировать евро, он может стать денационализированной ведущей и якорной валютой наряду с национальными валютами и играть роль так называемой искусственной валюты наподобие предложенного в свое время банкора, принять который отказались Соединенные Штаты, так как он в качестве международной расчетной единицы претендовал на те же самые функции, что и доллар. Экспертам также следовало бы решить, каким образом восстановленные национальные валюты могли быть защищены от спекулятивных атак, что, вероятно, потребовало бы и без того желательного и необходимого возврата к формам контроля над движением капитала[193]. Также следовало бы прояснить, во сколько обошелся бы отказ от евро как единой валюты; многое свидетельствует о том, что краткосрочные затраты и дополнительные расходы в случае с Грецией и Испанией, вероятно, не стоили бы того, что уже было потрачено на спасение евро[194].
Выход из единой европейской валюты равносилен вхождению в политику демаркации границ против так называемой глобализации. Тот, кто отвергает глобализацию, подчиняющую мир унифицированным и принуждающим к конвергенции законам рынка, не может желать придерживаться евро, который как раз и делает все это с Европой. Евро – это порождение эйфории от глобализации 1990-х годов, с точки зрения государственной дееспособности он не только устарел, но и был ненужным. Необходимость создания европейской Бреттон-Вудской системы в контексте происходящего сегодня завершения неолиберальных изменений объясняется тем же, чем руководствовалась подрывающая систему программа реформ в 1970-х годах: стратегический ответ на системный кризис, который указал системе, чей кризис он призван был разрешить, продемонстрировав, что социальная демократия не может существовать в этом мире без государственного суверенитета[195].
Требование демонтажа валютного союза как социально бесцеремонного и технократического модернизационного проекта, политически разъединяющего и экономически расслаивающего «государственные народы», которые образуют действительно существующий европейский народ, предстает в качестве демократически убедительного ответа на кризис легитимности неолиберальной политики консолидации и рационализации, считающей себя безальтернативной. Оно фундаментально отличается от националистических требований исключения из еврозоны стран-должников; его цель заключается не в наказании, а в освобождении и реабилитации тех стран, которым сегодня угрожает опасность окончательно оказаться в вавилонском плену политически высвобожденной рыночной системы, в которой для них уготовлена роль вечных неудачников и просителей. Поэтому речь идет не о защите от неравенства, а, напротив, о возможности политического уравнивания как единственного пути к единению европейских народов, которому сегодня угрожают те, кто проводит рыночную интеграцию во главе с евро в качестве дисциплинирующего инструмента.
На уровне публичного политического дискурса предложение о создании европейской Бреттон-Вудской системы может рассматриваться как дополнение к ожидаемым «уличным» протестам против рыночно-технократического сквозного управления еврофанатиков и окончательной институционализации государства консолидации. Как и протестное движение, в конечном счете, оно может служить лишь для того, чтобы выиграть время для создания новой политической способности к действиям в борьбе против дальнейшего развития неолиберального проекта де-демократизации. При этом необходимо исходить из того, что при защите демократической перспективы развития нынешнего капитализма, при всей спорности национально-государственных организаций современных обществ речь не может идти о преодолении национального государства с помощью капиталистической экспансии рынка. Прежде всего, необходимо временно реанимировать сохранившиеся останки национального государства и использовать их для замедления стремительно продвигающихся капиталистических завоеваний. Стратегия, возлагающая надежды на постнациональную демократию как на функционалистическое следствие капиталистического успеха[196], в нынешних условиях сыграет на руку исключительно социальным инженерам саморегулируемого глобального рыночного капитализма; что из этого может получиться, продемонстрировал кризис 2008 г.
На сегодняшний день в Западной Европе наибольшую опасность представляет не национализм и уж тем более не немецкий, а хайекианский рыночный либерализм. Завершение создания валютного союза станет концом национальных демократий в Европе, а вместе с ними и концом единственного института, который мог бы оказать сопротивление государству консолидации. Если исторически обусловленные различия между европейскими народами станут слишком велики, чтобы в обозримом будущем быть интегрированными в общую демократию, то институты, репрезентирующие эти различия, вероятно, могут быть использованы как второй вариант решения проблемы – в качестве тормоза на покатом пути к свободному от демократии единому рыночному государству. И до тех пор, пока не появится лучший вариант, второй будет занимать его место.
Библиография
Гребер Д. (2015) Долг первые 5000 лет истории. М.: Ad Marginem.
Поланьи К. (2002) Великая трансформация: политические и экономические истоки нашего времени. СПб.: Алетейя.
Adorno T.W.