Украдкой я изучил документы, разбросанные вокруг БТРа, после чего медленно сложил их всех в стопку и придавил чьим-то пистолетом. Итак, в таком вот режиме батальон находится уже четыре месяца, собственно, как и сказала Нова. И, кажется, не он один.
Массовая передислокация войск. Быстрая и совершенно безумная, целая армия, почти сто тысяч лисов со всей техникой и оборудованием, и все рвались к центру континента. Линии снабжения тянулись аж от Айронстоуна, еще три армии отбивали все ближайшие к нему пункты. Из портов вышли все имеющиеся в нашем распоряжении корабли, уже прогремело несколько морских сражений. Вся военная машина лисов, до упора напрягая свои хилые по сравнению с волчьими мускулы, рвалась вперед.
В ставку главного командования волчьей армии. Чтобы одним ударом закончить эту глупую, бессмысленную войну. И сделать это должны были две армии — наша и девятая наступательные, бешеными темпами прорывающиеся вперед, пока еще пять оттягивают на себя все вражеские силы. Десять армий, весь регулярный состав, вся военная мощь расы. Если мы не справимся, у нас не останется ни сил, ни техники, и о любых наступательных операциях можно будет забыть на долгие десятилетия. Почти миллион лисов, больше двухсот тысяч занимаются бесперебойным снабжением. И все это — на полтора миллиона населения, включая совсем еще маленьких лисят, что неспособны были воевать. Если мы провалимся, волчья волна сметет наши армии и дойдет до Айронстоуна. Его займут остатки наших войск и будут удерживать его так долго, как только смогут, но это будет поражение. Командование рассчитало, что в случае провала потери составят минимум сорок процентов, максимум — восемьдесят-девяносто. То есть, в худшем случае из более чем миллиона участвующих в этом чудовищном наступлении останутся в живых тысяч сто, может двести.
Но лисы готовы были рискнуть.
А я?
Глава 6. Наступление
Самый сумасшедший месяц в моей жизни, как нынешней, так и прошлой. Батальон покрывал огромные расстояния, все чудовищно устали, но продолжали совершать переход за переходом на голой воле и понимании, что «надо». У нас было не так уж и много времени, и во время одной из стоянок Нова объяснила мне, почему.
Да, волков было пять миллионов, но три из них находились на некоей консервации. Итого два миллиона, из которых лишь тысяч пятьдесят составляют охрану ставки командования, так как большая часть войск распределена по линии фронта и стратегическим пунктам. Часть сил будет оттянута на побережье, которое активно утюжит флот, имитируя подготовку к десанту. Две лисьи армии — это немногим меньше двухсот тысяч хвостов. Вообще, армия — крайне гибкая структура, и комплектуется исходя из задач. Так, наступательная включала в себя большое число танков и самоходной артиллерии, а еще к нам прикомандировали всех имеющихся штурмовиков. Поэтому у нас был вполне реальный шанс взять штурмом ставку, и ликвидировать командование.
Конечно, у волков была разведка, и о двух долбанувшихся головой об скалу армиях, рвущихся к центру материка, они стопроцентно знали. Вот только, расконсервировать подкрепления и перебросить их — это что-то около полугода, и пять месяцев из этого срока уже прошло. Честно — мы бы продвигались намного, намного быстрее, но нас сдерживали перебои со снабжением.
Чтобы в течение столь долгого срока поддерживать бушующее пламя полномасштабной войны, требуется чуть ли не миллионы тонн грузов ежедневно. Горючее, запчасти, боеприпасы, провиант, вода, медикаменты, и все это надо доставлять быстро и именно туда, куда нужно. Естественно, большая часть всего этого доставлялась на фронт, к нам же тянулись достаточно жиденькие ручейки, да еще и с перебоями, из-за чего приходилось вставать лагерем на несколько дней, а то и недель. И потом словно под хвост укушенными рваться вперед, пытаясь покрыть как можно большее расстояние. Дикая, безумная ситуация, которой просто не могло быть в нормальных обстоятельствах, но она была. И это вызывало у меня настоящий ужас.
Волки нас стойко игнорировали. Нет, разведчики чуть ли ежедневно докладывали о столкновениях с вражескими наблюдателями, но те уклонялись от боя. Честно говоря, если бы я не знал, что волки просто не могут оттянуть ни одной дивизии на укрепление ставки, я бы назвал всю наступательную операцию чистой воды авантюрой. Но, как я уже говорил, у нас есть шанс. Правда есть, вот только он какой-то убогий, шанс этот.
По расчетам командования нашей армии, если мы сохраним темп продвижения — ну, усредненный, конечно — то у нас на весь штурм будет, внимание, два-четыре дня. Вдумайтесь в эту цифру, осознайте, что для нормального штурма нужно минимум пару дней утюжить территорию артиллерией и контрбатарейным огнем, и очень легко понять, почему я чувствовал себя смертником. Смертником, который никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах не отступит. Потому что не отступят Алика и Нова. Потому что Ликор сейчас на фронте, в самом пекле войны. Потому что я жажду остановить эту бессмысленную войну на истребление, чего бы мне это ни стоило.
Еще три недели безумия, в результате которого я стал чувствовать себя живым трупом, уже ничем не отличаясь от окружающих. У меня не было сил на эмоции, да что там, даже просто лишний раз пошевелиться мне было откровенно лень. Да, мы иногда отдыхали, но как раз последний трехдневный период отсыпания в ожидании снабжения был неделю назад. Понимая, что у нас осталось слишком мало времени, командование увеличило количество техники, снабжающей две армии самоубийц.
Я плохо запомнил эти три недели. Единственным ярким воспоминанием стал шок от увиденной на плацдарме армии. Наша седьмая наступательная армия в полном составе стояла лагерем в лесу, в сорока километрах от ставки командования волков. Те из батальонов, что прибыли раньше, организовали патрулирование и охранение, а наш в полном составе просто повалился на землю, даже не дойдя до подготовленных для нас палаток. Нас туда буквально тащили на носилках, и я ничуть не возражал — у меня не было сил на возражения. Все, чего я хотел — это уснуть, и как следует отоспаться. До подхода вражеских подкреплений оставалась неделя.
Шесть дней до подхода вражеских подкреплений к ставке командования. Разведчики докладывали о более чем миллионной армии волков, но даже если те возьмут максимальный темп, добираться им как раз эти шесть дней. После совещания было решено начать наступление через два дня. Если мы не справимся за четыре дня, увязнем в обороне, то значит, все бессмысленно. Так что, нам дали отдохнуть, отоспаться, привести себя в порядок.
Один раз меня очень, очень сильно разозлили. Мне предложили надеть броню штурмовика, поменявшись экипировкой с каким-то лисом. Нет, логически я все понимал — мои двести единиц просто нельзя сравнивать с пятьюдесятью единицами штурмовика, но это не значит, что его надо раздевать! А когда я узнал, что меня вообще планировали оставить в тылу, для обучения, я чуть не избил командующего армией. Меня остановила Нова, она же проследила, чтобы я выполнил полный комплекс дыхательных упражнений для успокоения нервов. Но добила меня Алика, которая на коленях просила меня не отказываться от дополнительной защиты. Я тогда впервые в жизни растерялся настолько, что замер, совершенно не зная, что делать.
Я все-таки согласился, правда, попросил Алику больше так никогда не делать. Я почувствовал себя настоящим уродом, эгоистом, которому плевать на других, и хоть во взгляде лисицы я не видел ничего, но я понимал — она не просто так это сделала. Она лично следила, как на мне собирают штурмовую броню, помогала мне закрепить ножны с мечом, кобуру, показывала, как снимать и вешать на заспинные зацепы штурмовую винтовку. Объясняла, как пользоваться интерфейсом шлема, что означают те или иные надписи или пиктограммы. Помогала освоиться, все-таки странно понимать и ощущать, что теперь ты весишь добрые полторы сотни килограмм, но при этом способен прыгнуть на два метра вверх, бежать со скоростью автомашины и сгибать руками штанги. Правда, я все равно ощутимо потерял в скорости реакции и подвижности — защищенность требовала усилить сочленения брони, а это не давало в полной мере использовать лисью гибкость.
Нова шла вместе со штурмовиками. Когда я вновь увидел ее, то уронил челюсть: и так тяжелую броню обшили дополнительными бронепластинами, на спину повесили здоровенный короб, от которого к двадцатитрехмиллиметровой автопушке тянулся рукав боепитания. В процессе испытаний выяснилось, что экзоскелет волчицы был способен выдержать длинную очередь из этого орудия, вот ей и вручили его вместо пулемета. Вкупе со щитом, ставшим заметно толще, Нова превратилась в самый настоящий танк, правда, теперь она не могла быстро бегать. Когда я обратил на это внимание, волчица лишь покачала головой. В какой-то момент я понял, что рассматриваю ее светло-бежевого цвета мех, желтоватые глаза, словно вижу ее в первый раз. Она, кстати, заметила мой взгляд и лишь вздохнула, после чего ушла в который раз проверять свое снаряжение.
Я встретил экипаж Жозена, но разговора не вышло — лисы боролись со своим же танком, пытаясь «уговорить» его поработать еще немного. Длительный марш плохо сказался на многотонной машине, и даже я услышал странные звуки в работе двигателя. Гусеницы выглядели сильно изношенными. Перекинувшись парой слов, и поняв, что настроение у танкистов, мягко говоря, не очень, я предпочел ретироваться.
Я бродил по взбудораженному лагерю, чувствуя витающее в воздухе напряжение — казалось, его можно было резать мечом. Я ловил себя на мысли, что хочу, чтобы все это оказалось сном, я проснулся, а прошло не почти шесть безумных месяцев, а стандартная неделя, требующаяся мне для восстановления. Но в то же время сама возможность закончить все одним ударом была для меня невероятно соблазнительной.
День прошел, и теперь я лежал на полу, на тонком матрасе — койка не выдерживала веса штурмовой брони. Меня клонило в сон, но я пока отгонял его, пытаясь понять, что же меня беспокоит. Какая-то мелочь зудела на краю сознания, заставляя напрягаться и чувствовать себя неуютно. Словно я что-то пропустил. Словно мы все что-то упустили из виду, и это что-то было невероятно важным. Но что? Раз за разом я раздумывал над этим, и не мог ничего понять. Вконец утомленный, я уснул, как обычно, без сновидений.