Я вытащил из закрепленных устьем вниз ножен нож Алики, взял его обратным хватом.
А Шодай-то левша… только сейчас это понял…
Мы наносили друг другу неуклюжие, грубые удары, блокировали их мечами, ножами, снова били, снова блокировали. И все это молча. Звенела сталь, мы оба тяжело дышали, запах крови бил в нос, вызывая головокружение.
Я принял удар мечом на нож и тут же ударил им. Шодай не успел отшатнуться. Я же продолжил резать ножом, ударил его в шею, еще раз. Лис пошатнулся, опустил руки, а я, вцепившись левой рукой ему в плечо, вонзил меч ему в грудь. По самую гарду.
Оружие выпало из рук альбиноса, упало на песок. Взгляд лиса прояснился, зрачки перестали напоминать две щелочки. Он посмотрел мне прямо в глаза.
— Спасибо…
Он упал, буквально свалившись с лезвия моего меча. Я рухнул на колени, выронив оружие. У меня не осталось сил, совершенно. Я посмотрел вдаль, на корабли, с которых не могли не видеть безумие, происходящее на берегу. Скорее всего, им не до этого.
А я, наконец, поймал ту мысль за хвост.
Структура Разума цепляется к телу тремя десятками нитей, словно к кукле. И если так, то кто кукловод?..
Глава 12. Откровения
Я сидел в кресле перед терминалом, смотря на монитор. Тот был выключен. Первым делом я нашел генераторную и разнес там все взрывчаткой. У меня теперь было очень, очень много взрывчатки.
Я сидел и смотрел на воткнутый в клавиатуру нож. На нем было вырезано «初代», Шодай. По памяти вырезал… Когда-то он спросил меня, почему его имя вызывает у меня нервный смех. Я рассказал ему. И тогда же вырезал на рукоятке его ножа эти иероглифы.
Сейчас лезвие ножа было испорчено многочисленными зазубринами, царапинами, разводами наспех стертой крови. Нож был простым.
Я сидел и смотрел на нож, на монитор. Воздух был пропитан вонью начавшей тухнуть крови, разложения. Она резала нос, но я даже не морщился. Я уже привык. Я сидел в темноте, окруженный трупами, мех весь слипся от крови, в основном чужой. Я не двигался. Не хотел двигаться.
Я ждал, пока обеспокоенные отсутствием связи лисы не пришлют очередную экспедицию. Думаю, на этот раз им не потребуется двадцать семь дней. Мы плыли целый месяц, так как экономили топливо. Средняя скорость — три с половиной узла в час. Что-то около шести с половиной километра в час. В десять раз меньше максимальной скорости хода линкора. Думаю, в этот раз они выжмут из своих кораблей максимум. Четыре тысячи километров можно пройти и за три дня. Прошло уже два.
Я провел подушечкой пальца по запястью, нащупал постепенно исчезающие рубцы. Лисы — хрупкие существа, и я не исключение. Одна пуля, один удар мечом. Один удар когтями. Я почувствовал, как дрожат руки, как все естество заполняет холод, и мысли, до сих пор ворочающиеся многотонными булыжниками несутся…
Я ведь помню каждого, кого убил. Каждого! Каким был последний удар, как лезвие резало плоть, обрывая очередную жизнь. Как взгляд каждого убитого прояснялся, как многие из последних сил улыбались, но не мне, нет — чему-то другому. Я помню, как один из убитых шептал «свобода». Стоит закрыть глаза, и я вижу глаза Шодая, слышу, как он с последним выдохом шепчет «спасибо». Сердце замирает, душу рвет на части, я убил их всех. Пусть я не был знаком ни с одним из них, и я благодарен за это всем тем, кто решил оградить меня от этих знакомств. Как же я счастлив, что я отговорил Ликора, Алину, Алику, Нову от того, чтобы плыть со мной!
Перед глазами встала пугающе реалистичная картина умирающей на моих руках Алики. Я в ужасе отшатнулся и упал с кресла, боль отрезвила и развеяла видение. Я почувствовал под пальцами чье-то одеревеневшее тело и отдернул руку, отполз в сторону, сел, обхватив ноги руками.
На моих руках кровь сотен, если не тысяч. За один день умерли лисы целой дивизии, девять с половиной тысяч хвостов. Да даже не за день, несколько часов. И экипажи кораблей… еще несколько тысяч жизней. Все они мертвы… И Джея тоже…
Я словно наяву увидел стоящую передо мной лисицу с необычным, розовым окрасом меха. Она смотрела на меня с немым укором, стоя во тьме, и меня не покидало ощущение, что она не касается ногами пола. Я тряхнул головой, но ее образ не исчез…
— Я не виноват! — закричал я, сильнее прижимая колени к груди.
Джея молчала. Мертвые не могут говорить. Она все так же стояла передо мной и смотрела на меня, скрестив руки на груди. Такой, какой я ее запомнил — в фуражке, синих кителе и штанах, высоких ботинках и с кобурой с пистолетом на бедре.
— Что? Что ты от меня хочешь?! — кричал я, чувствуя, как мех на щеках пропитывается влагой. Глаза защипало.
Образ лисицы размылся, и исчез, не оставив после себя ничего. Вновь темнота… я дрожу, но отнюдь не от холода. Трясущейся рукой я стираю влагу с глаз, но вместо этого только размазываю кровь по щекам. Я весь в ней, по самые уши, в крови, песке и копоти. Я слил дизель из танков, облил все тела на острове, разбросал все, что только могло гореть и поджог. Вонь горящей плоти преследует меня так же упорно, как и образы убитых.
Я — Курама. Кьюби но Йоко. Девятихвостый демон-лис. Казалось бы, я не должен так реагировать, но… но ведь сейчас я не биджу. Сейчас я лис, пусть и прямоходящий, но все-таки лис. Как бы я себя чувствовал, убей я всех других биджу? Да даже не всех, а часть из них…
Я нащупал ножны с ножом Алики на боку. Все так же закреплены устьем вниз. Жизнь лиса хрупка, и ее легко оборвать. Я тоже лис, и пусть мои раны заживают очень быстро, но я так же легко могу умереть. Обильная кровопотеря истощит организм, а вышибленные мозги не регенерируют.
Я достал нож, посмотрел на него. Тьма была плотной, химический источник света почти потух. Без него я бы и вовсе не видел пальцев перед своим носом.
— Я понял тебя, Джея, — прошептал я, чувствуя, как в горле встает комок, который не сглотнуть, не выплюнуть. В груди снова заныло. — Я понял…
Мне нельзя умирать. Остались еще те, ради кого я должен жить. Остались еще невыполненные дела. Пламя войны еще не потухло, более того, рано или поздно оно полыхнет яростным всепоглощающим пожаром. Я сжал рукоять ножа, но вскоре почувствовал, как силы меня покидают. Нож упал на пол, обиженно звякнул металл.
Да… мне есть, ради чего жить… я должен жить. Как там сказал Юджар?
«Если потребуется, ты бросишь всех, но ты должен вернуться»
Я не бросил никого… я всего лишь убил, многих. Какой из меня мастер Разума, как я смогу спасти расу, если я не смог предотвратить смерть всего одной дивизии? Как я буду останавливать войну? Вырежу всех на планете?..
Я поднял взгляд вверх, словно пытаясь посмотреть в глаза тех, кто создал все расы этого мира. Таинственные Создатели, что просто бросили свои творения. Не какие-нибудь там мифические божества или духи, нет. Реально существовавшая раса. Может быть, где-нибудь в архиве есть даже информация о них.
Может быть, это они — кукловоды? Те, кто дергает за ниточки? И если так, то бросили ли они все, или наоборот, принимают живейшее участие в творящемся безумии? Кукла думает, что она живая, но все вокруг знают, что живет она до тех пор, пока кто-нибудь дергает за ниточки. Оборви их, и кукла умрет.
Разум крепится к телу лиса тремя десятками нитей. Оборви их — лис умрет. Успеешь привязать нити обратно — оживет вновь. Вся жизнь — один сплошной кукольный театр.
Я не хочу, чтобы кто-то мною управлял. Я ненавижу, когда мною управляют. Но что я могу сделать, если я — всего лишь кукла на сцене? Или все-таки не просто кукла?
Почему у меня три хвоста? И как у меня отрасли лишние хвосты? Из чего? Просто взяли и появились, словно так и должно быть. Кто я? Магистр Разума или все-таки Кьюби но Йоко? Лис или биджу? А может, что-то иное? Что-то, что сочетает в себе эти качества… И существует ли все это? Все, что меня сейчас окружает?
Я почувствовал, как душу сковывает холодный ужас. Что, если все это — ненастоящее? Меня принесли в жертву Шинигами, богу смерти, ведь так? Я отчетливо помню образ этого… духа? Кем бы он ни был, это не важно. Неужели все они — лишь иллюзия?
— Нет! — закричал я, вкладывая все силы в этот крик. В груди разгорался огонь ярости, ненависти, злобы. Зарычав, я схватил первое, что попалось под руку, и швырнул во тьму. — Неправда!
Я тяжело дышал, медленно, словно нехотя, пламя покидало меня. И в следующую секунду я понял, что именно выбросил.
— Нет… — я встал на четвереньки и пополз вперед. — Нет-нет-нет…
Под руки попадались тела убитых, шкуру тянуло от высохшей крови. Я бы побежал, но не мог — не было сил. Я не ел и не пил два дня. Я попытался вспомнить, слышал ли я какие-либо звуки, но не смог. Пришлось искать наощупь.
Мне потребовалось очень много времени. Не знаю, сколько, но точно много. Но я все же нашел нож Алики и прижал его к груди, словно самое главное сокровище. Мне почему-то казалось, что потеряй я его — я потеряю что-то большее. Может быть, себя.
Неожиданно я вспомнил… я нащупал цепочку на шее и сжал в кулаке армейский жетон. Тот самый, что дала мне Нова перед самым отплытием.
Так и я стоял на коленях, сжимая в правой руке рукоять ножа, а в левой — жетон.
Химический свет окончательно потух. Я лег на бок, прижимая к груди вещи, что связывали меня с друзьями, оставшимися там, на материке. Запахи уже не раздражали нос, я их не замечал… Темнота окружала…
Я почувствовал, как меня дергают за плечо. С трудом разлепив глаза, я тут же их зажмурил — яркий свет резал не хуже лезвия ножа. Стоп, свет? Откуда здесь свет?
— Пей, — над самым ухом раздался голос, от которого в груди все сжалось. В губы ткнулось край металлического горлышка, плеснула вода. Я начал пить, и глотал воду до тех пор, пока флягу не унесли. — Пока хватит.
— Алика…
— Тише. Все будет хорошо.
— Нож… — в горле запершило, и я закашлялся. От боли в груди выступили слезы, которые я не мог стереть… пальцы лисицы осторожно стерли непрошенную влагу с уголков глаз.