Но вдруг с обоев слетает одна пчела и начинает кружить над Эллой и жужжать так воинственно, что сразу понятно — сейчас ужалит. Элла метнулась в сторону, а пчела пролетела у нее над ухом и прожужжала: «Моя хорошая!»
Через несколько дней в квартире начался разгром.
— Ничего, Элка, это разгром созидательный, — утешала ее Люба. — Сейчас, конечно, кошмар, а потом будет хорошо, красиво.
— Да, я понимаю, — довольно уныло отвечала Элла. — До красоты еще дожить надо!
— А хочешь, поживи у нас на даче? Там тепло, уютно, мы приезжаем редко, мешать тебе не будем.
Ты своих мастеров в квартире можешь оставить?
— В принципе могу. Да у меня и красть-то нечего.
— Ну так в чем же дело? На даче хотя бы можно нормально мыться по утрам.
Эта фраза решила дело. Она согласилась. Собрала вещички и смоталась.
Дача у Махотиных была небольшая, но современная, элегантная и очень удобная. Но это была лишь половина двухэтажного дома. Во второй половине жила семья эстрадной певицы не первого ряда — мать и две тихие, милые девочки четырех и шести лет, Саня и Маня, с которыми Элла сразу нашла общий язык. Сама певица появлялась крайне редко, как сказала ее мать, которая обрадовалась появлению соседки. И Элле было спокойнее, когда за стенкой живые люди.
— Это Любочка вас уговорила делать ремонт? — смеялась Алла Сергеевна. — Она все что-то усовершенствует, никак не успокоится.
По вечерам они часто чаевничали вместе, Элла как-то испекла даже «Наполеон» — у Мани был день рождения. Восторгу бабушки и внучек не было предела.
Уложив девочек, Алла Сергеевна в сердцах сказала:
— Тоже мне мать, даже и не вспомнила про день рождения… Все по гастролям мотается. Талант у нее, видите ли. Если талант, то зачем рожала? Куда это годится? У нее была нормальная профессия, в наше время вполне востребованная, экономист, и вдруг она все бросила и запела! А я тут отдуваюсь. У меня, между прочим, тоже профессия есть, и я нестарая еще, но ведь не бросишь девок, правда? Поет она! Это ее гадалка с панталыку сбила.
— Какая гадалка?
— Черт ее знает, будь она проклята! Моя дурища поперлась к ней, а та сказала: ты должна резко поменять жизнь, у тебя божий дар и все такое. Ну и началось. Она, правда, неплохо поет — что верно, то верно, и голос есть, но никак по-настоящему не выбьется. Ей уж и Вячеслав Алексеевич поспособствовал на телевидение попасть, но ничего это не дало. Деньги очень большие нужны, чтобы ее клип почаще крутили, а где их взять? Мы уж квартиру продали, чтобы этот чертов клип снять, тут вот теперь живем, а Маньке на будущий год в школу… И как тут быть?
— А отец девочек кто?
— Не отец, а отцы… Где — только одному богу известно. Ох, вы простите, Элла, что вываливаю на вас свои проблемы, но иной раз так припрет…
— Ну что вы… Я понимаю. Меня саму бабушка вырастила, я понимаю…
Но тут к дому подкатила машина.
— Неужели Анька приехала? Слава тебе господи! А девчонки-то уже спят!
— Зато утром сколько радости будет! — улыбнулась Элла и поднялась, чтобы не мешать встрече матери с блудной дочерью. Но Алла Сергеевна ее не отпустила, познакомила с дочкой, которая оказалась милой, немного застенчивой, с усталыми глазами. Она с удовольствием накинулась на Эллин торт. У нее куража нет, подумала Элла. Не выбьется она в первый ряд.
Прожив несколько дней на даче, она поехала в Москву, посмотреть, как продвигается ремонт.
Как это ни странно, в комнате уже все было готово, на кухне оставалось лишь наклеить моющиеся обои и установить новую мебель.
— Слушай, Элла, раз уж ты тут не живешь, давай мы и твою спальню тоже отремонтируем, ну глупо же полдела делать. Там у тебя ничего особенного — потолок побелить да обои поклеить, комната не кухня, трубы переносить не надо… — принялась уговаривать ее малярша.
Элла подумала и согласилась. В конце концов, ей хорошо живется на Любиной даче. Воздух свежий, тихо, не говорят по телефону всякие гадости, не тормошат без дела. И она отправилась покупать обои, благо в пяти минутах ходьбы от ее дома находилось множество магазинов и магазинчиков, торговавших тысячами видов обоев. Но она твердо знала, чего хочет, и довольно скоро вернулась домой с покупкой.
— Ой, Элла, я совсем забыла, — смущенно призналась Таня, плиточница. — К тебе тут мужчина заходил. Интересовался, где ты.
— Какой мужчина?
— А немолодой такой, в куртке.
Кто бы это мог быть? А впрочем, кто угодно!
— Он что-нибудь передал?
— Ага. Телефон. Просил перезвонить', как приедешь.
— А где телефон-то?
— Таська, где телефон, который тот мужик оставил?
— На холодильнике лежит!
На бумажке было написано: «Дмитрий Михайлович». И номер мобильника. Сердце оборвалось.
Неужели он не знает, что я живу у Махотиных на даче? А если знает, почему не позвонил туда, почему не приехал? Почему сюда явился без звонка?
Хотел устроить сюрприз? Он что, думает, я сижу и жду его и дальше буду ждать? Тоже мне нашел Пенелопу. Одиссей хренов… Скиталец окаянный…
Но позвонить хотелось отчаянно.
— Девушки, а вы этому мужику дачный телефон не давали?
— Нет, ты же не велела!
— И правильно!
Однако звонить отсюда невозможно. У девчонок ушки на макушке, да и вообще… Позвоню вечером с дачи.
Она поехала в, Останкино, отдала Елизавете Петровне толстую пачку новых рецептов и поинтересовалась, как прошла поездка в Довиль.
— Все хорошо, Эллочка, — без всякого энтузиазма ответила Елизавета Петровна.
— Нет, что-то не так, я чувствую! — встревожилась Элла.
— Сейчас нет времени, но скажу в двух словах: он там случайно встретил знакомых…
— А-а… — поняла Элла и вспомнила отрешенно-неприятное выражение лица, которое ей удалось подглядеть в Шереметьеве. Бедная Елизавета Петровна. Вероятно, при встрече со знакомыми у него было такое же лицо. Я так понимаю, что поездка была испорчена. Ох, как жалко ее…
— Элла, не надо сочувствия, ничего, я свое урвала… Там все-таки были часы и минуты.., счастья… да, наверное, можно так сказать… А вы очень посвежели. Совсем другой цвет лица! Вот что значит чистый воздух. Рада за вас. Когда закончите ремонт, я напрошусь к вам в гости, ладно?
— Господи, Елизавета Петровна, буду счастлива.
По дороге от станции к даче она вдруг подумала: так вот к чему был тот дурацкий сон про пчелу, слетевшую с обоев. И прибавила шаг, чтобы скорее позвонить Воронцову. Но у дома стояла машина Любы.
— Элка, у тебя мобильный работает? Я звоню, звоню, а ты не слышишь! Хотела тебя предупредить, что приеду.
— Господи, зачем предупреждать? Это же твоя дача!
— А вдруг ты с кавалером заявилась бы?
— Да какие у меня кавалеры? Кстати, если позволишь, я у тебя тут задержусь, меня уговорили заодно уж и спальню отремонтировать.
— И правильно! Это такой кайф — вернуться в свеженькую, чистенькую квартиру! Живи сколько хочешь! Места много! Да и мне спокойнее, не говоря уж об Алле Сергеевне, она просто счастлива, что ты тут живешь.
Когда они сели пить чай, Элла словно бы между прочим спросила:
— Люб, а что там про Воронцова слышно?
В глазах Любы мелькнуло странное выражение — то ли испуг, то ли сомнение.
— Ну он все-таки уезжал…
— Куда?
— Не помню уж, кажется, в Кению.., или Зимбабве, я забыла. Он как-то тоже о тебе спрашивал…
— И что ты ему сказала?
Господи, неужели она всерьез в него влюбилась? Может, зря я утаила от него, что она живет у нас? Хотя у нее есть телефон и он вполне мог бы ее найти, если б захотел. Нет, я в это лезть не стану. Хочет она затянуть у себя на шее эту петлю, пусть, но я ей помогать не буду.
— Ты почему так странно на меня смотришь? — поинтересовалась Элла.
— Скажи, тебе это надо?
— Что именно?
— Я понимаю, он интересный мужик, талантливый, его фильм про коал только за один месяц огреб сразу два престижнейших приза, но для жизни он не годится.
— Прекрасно это понимаю.
— Элка, с ним ты намучаешься не знаю как!
— Любашка, никакого «с ним» нет и не будет.
Мы просто знакомы.
— Да ладно, что ж я, не вижу, какие у тебя глаза стали… Ты, конечно, сама будешь решать…
— И решать мне нечего. Он любит не таких, как я.
— Что ты хочешь сказать?
— Ну ему нравятся тощие.
— Это он тебе сказал?
— Нет, что ты! Просто я видела трех его баб.
Там ни граммулечки мяса, не говоря уж о жире…
— Элка, ты что, комплексуешь из-за фигуры?
Никогда раньше за тобой не замечала! Очень глупо! Ты ж не какая-то толстуха, ты толстушка, пышечка — и тебе это идет! У тебя красивые ноги, и вообще, если хочешь знать, ты мужикам страшно нравишься. Кстати, и Славка тоже всегда при тебе млеет.
— Ну, положим, он млеет не от меня, а от форшмака! — засмеялась Элла.
— А ты Митьку хоть раз кормила?
— Нет.
— И не вздумай! Или разве что «курицей в полете»!
— «Курицей в полете» он сам меня кормил.
А потом, сейчас уже курица не прохиляет. Мой бывший хахаль после первой же программы так меня обложил за эту, как он выразился, «аэрокурицу»! Сказал, что я сука, кормила его столько лет говнищем… — со смехом вспомнила Элла.
— Скотина! А между прочим, кто-то мне говорил, будто Лирка жаждет его вернуть.
— Флаг ей в руки! Кстати, Люб, я вот давно хочу спросить. Сейчас уже только из электромясорубки не лезет Лиркина рожа. Почему? Она что, так нравится телевизионщикам, а? Она и готовит, и в интеллектуальные игры играет, и дает советы по всем вопросам жизни.
— Элка, какая же ты наивная, с ума сойти! — почти умилилась Люба. — Да за нее платит издательство, ее таким образом раскручивают, рекламу делают, ты ж помнишь, одно время везде, куда ни глянь, была Маринина, потом Донцова, теперь вот Устинова и Звонарева.
— То есть если завтра платить перестанут…
— Так и не будет ее на экранах. Все очень просто.
Почему-то Элле приятно было это слышать.
— Эл, а я чего приехала-то…