спедиции было совершено нападение неизвестными бандитами-пиратами. О том, как русский профессор оказался в руках шантажистов и было ли это похищением, или русский добровольно сотрудничает с бандитами, версии строились самые противоречивые и туманные, но одно было бесспорным: некая бандитская группировка владеет смертоносным вирусом, с чьей-то нелегкой руки уже получившим условное название «Русский», и над Сингапуром нависла совершенно реальная угроза распространения этой заразы…
14
Один из домиков неподалеку от пирса, у которого под маскировочной сетью пряталась пиратская субмарина, был спешно переоборудован в некое подобие лаборатории, где предстояло работать русскому профессору и его помощнице. Колбы, реторты, спиртовки, микроскоп, герметичный стеклянный куб с отверстиями для рук, на которые следовало надевать длинные защитные перчатки, — в общем, более или менее современный вариант лаборатории средневековых алхимиков, где длинноволосые старички с нездоровым блеском в глазах пытались отыскать «философский камень», с помощью которого можно было бы легко превращать любую ржавую железяку в благородное золото. Вот только вместо поисков выдуманного древними философского камня бандиты требовали от русского доктора создать совершенно реальную смертоносную заразу, не имеющую, подобно радиации, ни вкуса, ни цвета, ни запаха…
Ракитин устало вздохнул, стянул с рук и бросил в специальный контейнер для мусора резиновые перчатки, после чего присел на табурет с металлическими ножками и с удовольствием закурил — благо кондиционер, хотя и гудел, словно старый больной трактор, работал все-таки исправно.
— Танечка, гляньте в окошко — где там наш недремлющий часовой?
— Да вон, под навесом сидит, как обычно. Какую-то книжку читает…
— Книжку? Может, все-таки журнал с голыми, пардон, бабами?
— Нет, Эдуард Викторович, по-моему, все-таки книжку… Вы еще способны шутить…
— Это я от безысходности. М-да, «улица полна неожиданностей». Какие уж тут шутки! Бандит с тремя классами образования сидит в тенечке и читает книжку, а русский доктор наук, профессор, варганит для него смертоносное зелье! И эта сволочь в любой момент может книжечку отложить и закатать мне пулю в высокий и умный лоб!
— Нам, — как-то очень уж невесело усмехнулась Татьяна.
— Что? А, ну да — естественно… Хотя я искренне надеюсь, что моего лба им вполне хватило бы. Что-то я чушь начинаю нести, нет? Господи, и почему я не стал каким-нибудь токарем, а?! Точил бы себе гайки, а по вечерам спокойно пил водку…
— Так, может быть, не варить это «зелье»? — негромко поинтересовалась девушка, опасливо посматривая на дверь. — Ведь достаточно всего лишь немного повысить температурный режим в камере… Или капнуть в питательную среду подходящий реактив. Да, в конце концов, просто плеснуть туда немножко кислоты — и вирус погибнет!
— Чтобы уже с гарантией получить от наших кураторов пулю в умный лоб? Да и что это изменит? У них уже есть три пробирки со штаммом. Они даже, похоже, и не подозревают, насколько легко они могут выпустить злого и страшного джинна из бутылки! Задачка для любого сельского фельдшера: взять, грубо говоря, ведро с помоями, вылить туда содержимое пробирки — и дело в шляпе… Нет, Танечка, у нас задача другая: попытаться уцелеть и вырваться отсюда! Живыми и здоровыми.
— Как вы себе это представляете?
— Думаю, господь и природа дали нам мозги не только для того, чтобы таблицу умножения заучивать…
Дверь почти неслышно отворилась, и на пороге импровизированной лаборатории появился один из главных «кураторов проекта» — Фарук. Молча окинул внимательным взглядом приборы-пробирки, потом, как-то уж слишком намеренно небрежно похлопывая ладонью по кобуре с торчавшей из нее рукояткой пистолета, обратился к Ракитину:
— Как наши успехи, профессор?
— Они могли бы быть более заметными, если бы у меня было нормальное оборудование. Ведь это — каменный век! Разве это микроскоп?! С его помощью можно разве что, подобно Левше, блох подковывать. «Мелкоскоп», черт бы его побрал…
— Простите, уважаемый, какие блохи, какой левша? — непонимающе нахмурился «рыбак».
— Да это так… одна русская притча о том, что блоху подковывать можно, а вот ружья кирпичом чистить нельзя, — холодно усмехнулся доктор, с какой-то чисто детской мстительностью наблюдая за старательно морщившим лоб, но, естественно, ничего не понявшим пиратом, которому слово «Левша» решительно ни о чем не говорило. — Вот, я тут набросал список дополнительного оборудования: более мощный микроскоп, центрифуга и так далее. Кроме того, я вот о чем хотел бы вам сказать… Вполне возможно, мы более уверенно двигались бы к желаемому вами результату, если бы у нас был… э-э, стимул.
— То есть? — вновь недоуменно поднял брови Фарук и тут же улыбнулся — похоже на то, что этот русский начинает еще и условия какие-то выдвигать. — А разве ваша с мисс жизнь — это плохой, недостаточный стимул? О каком же еще вы толкуете?
— Стимул — он и в Африке стимул! — раздраженно сказал Ракитин. — На высокоидейных террористов вы, уж извините, не похожи… Насколько я понимаю, вы каким-то образом — хотя не так уж и трудно предположить каким — хотите с помощью этого вируса заработать хорошие деньги. Очень хорошие, нет? А раз так, то, думаю, будет вполне справедливым отстегнуть и нам некий процент… Ведь без нас ваша задумка ровно ничего не стоит! Помогая вам, мы автоматически попадаем в разряд преступников, и вряд ли нас будет ждать на родине ласковый прием. Там никто особенно не станет разбираться и выяснять, под угрозой смерти мы на вас работали или добровольно — нас без всяких разбирательств посадят в тюрьму. А русская тюрьма — это, знаете ли… не пятизвездочный отель! И я не собираюсь туда возвращаться! А с деньгами… С деньгами мы с госпожой Северцевой вполне прилично сможем устроиться в любом тихом уголке мира.
— Полагаю, вы, уважаемый, несколько заблуждаетесь насчет истинного положения вещей и своего, скажем так, статуса… — Фарук сдержанно улыбнулся, стараясь не поворачиваться к пленникам спиной, подошел к клеткам с лабораторными мышками и крысами, некоторое время понаблюдал за их суетливой возней…
Требование русского профессора не столько развеселило «рыбака», сколько озадачило: этот умник что, всерьез не понимает, что он отнюдь не нанятый на высокооплачиваемую работу специалист, а обычный подневольный раб, жизнь которого стоит, по сути, дешевле этих белых смешных мышек? Или понимает, но просто боится заглянуть реальности в глаза и старательно обманывает себя, ставит этакий психологический блок, защиту от страха и чувства безысходности? А может быть, все еще проще: русский слегка не в своем уме, как и многие ученые, и вполне искренне считает, что работает на нас и поэтому вправе рассчитывать на солидное вознаграждение?!
Фарук вновь улыбнулся, на этот раз почти дружески и понимающе.
— Денег хотите… Сколько?
— Не много, всего лишь разумный минимум! Шесть сотен тысяч долларов. Американских. На двоих. Плюс новые паспорта. И еще… Какие вы можете дать гарантии, что не прикончите нас сразу же после того, как мы выполним все, что вам требуется?
— Гарантии? — В голосе бандита вновь явно слышались легкое недоумение и едва уловимая насмешка. — Гарантия ваших жизней, уважаемый доктор, пока одна: добросовестное выполнение всех наших требований и качественная работа! А позже — посмотрим… Мне нравится ваш деловой подход к вашей проблеме. Вижу, что пример отважного, но глупого бородача вас кое-чему научил, не так ли?
— Кажется, на Востоке говорят, что лучше быть живым шакалом, чем мертвым львом. Мне не очень нравится быть шакалом. — Горькая усмешка тронула губы Ракитина. — Но мертвым львом мне хотелось бы быть еще меньше. Мы сделаем все, что вам нужно, обещаю!
Когда за ушедшим пиратом с легким стуком захлопнулась дверь, в лаборатории на некоторое время воцарилась не очень-то приятная, напряженная тишина, а в молчании Татьяны Ракитин отчетливо чувствовал полное непонимание происходящего и некую отчужденность. Профессор прикурил очередную сигарету и, по-прежнему не говоря ни слова, дымил с небрежным видом, ожидая неизбежных вопросов помощницы. И Татьяна не заставила долго ждать, спросила делано ровным тоном:
— Эдуард Викторович, так мы все-таки будем делать для них этот штамм? Простите, конечно, но я не понимаю ваших действий… А как же главный принцип врача: «Не навреди!» И про какие деньги вы с ним говорили?
— Про доллары, Танечка. Американские… — довольно холодно ответил Ракитин. — Я понимаю ваши, так сказать, святые чувства, но сейчас все эти красивые бредни неуместны — речь идет о наших с вами жизнях. И тут уж не до красивостей… Все эти разговоры про святой долг врача, про клятву Гиппократа и прочие глупости хороши для восторженных и глупых студентов и студенток первого курса мединститутов, с фанатическим блеском в юных глазах взахлеб болтающих о спасении человечества от всех болезней и страданий. Танечка, милая, вы в каком веке живете? Вы что, не знаете, в каком состоянии сегодняшняя российская медицина за МКАД, в российской глубинке?! Да в эти милые и наивные глупости сегодня не верят даже старушки в глухих деревнях! Сегодня даже они знают, что медицина — это большие деньги. Только больные их платят, а врачи получают, а еще точнее — берут. Берут и будут брать, потому что хотят не просто жить, а жить хорошо, очень хорошо, черт возьми! Ладно, что это я так распинаюсь… все это — никчемная лирика. Татьяна Владимировна, вам и не нужно ничего понимать, вы просто делайте, что я вам говорю, и все будет хорошо. Во всяком случае, я на это надеюсь… Ну, договорились, Танюш?
— Договорились… Ты, как… настоящий пират, не оставляешь мне выбора…
Ракитин ободряюще улыбнулся и приобнял девушку за плечи. От него не укрылись блеснувшие на глазах помощницы слезинки, ее растерянность и вполне понятное недоумение. Люди частенько не очень-то понимают, что нужно говорить и как себя вести, когда, казалось бы, давно знакомый и понятный человек вдруг открывается им с какой-то новой, часто малоприятной, стороны. Татьяна прекрасно помнила, как еще на первом курсе института безоглядно влюбилась в прямо-таки голливудского супермена и красавца, читавшего для них курс лекций по вирусологии. Таня и вирусологию-то выбрала после четвертого курса, когда нужно было окончательно определяться с будущей специализацией, только из-за Ракитина, с которым у нее к тому времени уже вовсю раскручивался нешуточный роман. Ракитин, тогда еще женатый кандидат наук, увлекся милой и неглупой студенточкой всерьез, что и послужило причиной развода в семье, которую и семьей-то трудно было назвать, поскольку детей у будущего профессора не было. А вот новой семьи как-то и не получилось. Нет, они по-прежнему были вместе, но без ЗАГСа и без печатей в паспортах жилось немножечко свободнее и проще. А может быть, кто-то из двоих был все-таки недостаточно влюблен… Когда Ракитину предложили поработать в далекой жаркой стране, не возникло даже вопроса о том, кто же поедет с ним в качестве помощницы-ассистентки — конечно же, Таня, Татьяна Владимировна Северцева, хотя их любовный роман к тому врем