— Так он ещё не родился! — засмеялась Люся. — Вот как появится на свет, я дам тебе знать. А может быть, к этому времени ты ещё не уедешь на фронт.
— Нет, Люсик, уеду, у нас ведь ускоренный выпуск. Моя профессия артиллерист, а они ох как нужны на войне!.. Да, — спохватился Павел, — я взял с собой письмо отца, только вчера получил. — Он достал из кармана письмо и отдал его жене. — Прочти, там и о тебе идёт речь...
Люся села на диван и развернула письмо. Она читала его неторопливо, строчки были кривые, неровные, видно, писал Василий Иванович на привале, но смысл каждой фразы доходил до её сердца, и она вдруг поняла, что волнуется.
«Сынок, — писал Павлу отец, — ты уж не сердись, что пишу редко и коротко. У нас всё время идут бои, они то затухают, то разгораются с новой силой. Однако я жив, здоров и не ранен, а вот за тебя переживаю. Неведомо мне, куда тебя направят служить. Если бы ты попал к нам на Воронежский фронт, я бы упросил начальство, чтобы тебя, лейтенанта, направили в наш полк. Я бы смог передать тебе свой боевой опыт, конечно, если к этому времени я буду жив...»
«А сына своего он крепко любит, не то что мой отец меня», — подумала Люся и, передохнув, стала читать дальше.
«Теперь о твоей жене Люсе, — писал Шпак-старший. — Ты пишешь, что она нежна и красива, что любит тебя. Я, правда, ещё не видел её, но верю, что она тобой любима, а если так, то, когда будешь уезжать на фронт, отвези её к нашей маме, у неё она будет как за каменной стеной. Кстати, пришли мне её фотокарточку, мне так хочется увидеть твою фею, как ты её назвал...»
Люся свернула листок и вернула его мужу.
— Скажи, Паша, ты имеешь в виду добрую фею или злую? — вдруг глухо и отрывисто спросила она, и в её голосе он уловил лёгкое раздражение.
— Конечно же, ты добрая фея, — выпалил Павел. — Но ты поняла, что мой отец беспокоится о тебе? А знаешь почему?
— Нет...
— Если я не поеду на фронт, а поеду я наверняка, даже если меня не пошлют, я напишу рапорт с просьбой отправить меня в район боевых действий. А на войне всякое бывает, там смерть ходит за тобой как тень. И если вдруг меня срежет пуля, о тебе позаботится моя мама.
Пока Павел говорил, Люся достала из альбома свою фотокарточку и отдала её мужу.
— Вот моё фото, пошли отцу, оно маленькое, и он сможет положить его в свою солдатскую книжку. Отошли ему письмо сегодня же и передай от меня горячий привет!
— Хорошо, Люсик. — Павел положил фотокарточку на стол. — После обеда черкну бате несколько строк. — Неожиданно глаза у него заблестели. — У меня идея: напиши моему отцу короткое письмецо, и я вместе со своим отправлю его.
— А что, твоему отцу будет приятно получить моё приветствие, — улыбнулась Люся. — Я поблагодарю его за совет переехать жить к Заре Фёдоровне, если ты уедешь на фронт.
— Логично! — улыбнулся и Павел. — Моя мама в обиду тебя не даст.
На том и порешили.
— Ты всё утро стирала, наверное, очень устала? — Павел нагнулся к жене и заглянул ей в глаза. В них были теплота и ласка. — Тебе надо отдохнуть. Ты приляг на диван, а я тем временем нарублю дров. Кстати, хозяйка квартиры не приходила?
— Нет. А что? — насторожилась Люся.
— Я принёс деньги за квартиру, так что, когда придёт, отдай ей, пожалуйста. — Павел положил деньги на стол. — А что тебе сказал врач? — вдруг спросил он. — Ты была у него?
— Нет, Паша... — тихо обронила Люся. — Боль в животе прошла, и я успокоилась. Рожать-то мне ещё рано, видно, что-то съела не то...
Павел затопил печь, и Люся приготовила обед: борщ, котлеты и жареную картошку, которую так любил муж.
Когда поели, Павел вышел во двор перекурить. Лицо освежил прохладный ветер, запахло горелой смолой — это рабочие соседнего завода асфальтировали дорогу. Павел отошёл под развесистую липу, куда не попадали солнечные лучи, и закурил. Глотнул дым, и будто легче стало. В глубине души он понимал, что Люся должна показаться врачу в роддоме: мало ли что может быть! В это время жена вышла на крыльцо и, подойдя к нему, спросила:
— Ночевать будешь дома?
— Нет. Вечером мне заступать дежурным по роте, так что скоро пойду готовиться.
Люся шевельнула бровями.
— Я хочу утром сходить к врачу, пусть меня посмотрит, — сказала она. — Я хотела, чтобы и ты со мной пошёл, но у тебя дежурство, так что сама пойду.
— Только будь осторожна, — предупредил её Павел. — Ночью прошёл сильный дождь, скользко, на дороге лужи...
— Не волнуйся, Паша, — прервала его Люся. — Я всё понимаю...
Люся грустная сидела в кабинете врача и ждала, когда её осмотрят. К ней вошла медсестра — полная седая женщина с серыми большими глазами и шрамом на правой брови. Две недели назад, когда Люся приходила сюда, чтобы сделать укол, она спросила, где её зацепило. Варвара Варфоломеевна — так звали женщину — вздохнула:
— Это меня осколок бомбы пометил. В сорок первом, когда началась война, я работала медсестрой в роддоме под Брестом. Фашисты бомбили посёлок, бомба угодила в роддом. Многие погибли, а я отделалась раной...
Сейчас медсестра спросила:
— Как себя чувствуешь, уколы помогли?
Люся улыбнулась полными губами.
— Очень даже помогли, но вчера у меня снова болел живот, меня вырвало, потому и пришла. А где врач?
— Она в соседнем кабинете осматривает больную, сейчас придёт, — пояснила Варвара Варфоломеевна.
Долго и тщательно врач осматривала Люсю. Послушала сердце и сказала:
— У вас, Люся, аритмия. — И твёрдым голосом добавила: — Это опасно. Придётся вас положить тут на неделю, а дальше видно будет.
— Ложиться я не хочу, — запротестовала Люся.
— И зря, голубушка, у вас может случиться выкидыш — вы этого хотите?
— Боже упаси, — едва не вскрикнула Люся.
— Тогда делайте то, что рекомендует врач. Муж ваш где, в военной академии? Я позвоню ему и растолкую, что вам надо сюда принести. — Врач окликнула медсестру. — Отведите больную в пятую палату. Потом я выпишу ей нужные лекарства. А сейчас сделайте ей укол, у неё высокое давление.
На другой день после обеда Люся отдыхала, когда к ней вошла Варвара Варфоломеевна и сообщила:
— К тебе пришёл мужчина.
— Павел? — встрепенулась она, вставая с постели.
— Да нет, Люся, седой такой мужчина, я сказала ему, что тебе надо лежать, но он так умолял меня, что сдалась я... Приезжий какой-то, издалека. Пока врача нет, можешь в коридор выйти к нему. Больно уж просит...
Люся вышла из палаты и увидела... своего отца. Он сидел на стуле и читал газету.
— Ты? — вырвалось у Люси.
Она поправила халат, сбросила со лба чёлку. На душе потеплело, будто туда упала дождевая капля.
Отец поднялся со стула, подошёл к ней.
— Я, Люсенька... — Какое-то время он смотрел на неё в упор, словно видел впервые, потом в его серых глазах заблестели слёзы, и он обнял её, прошептав: — Как же ты далеко уехала, доченька! Я так по тебе скучаю... Узнал, что ты в роддоме, бросил всё и к тебе.
Они сели рядом, и она спросила:
— Как ты тут оказался?
Отец ответил, что неделю тому назад он приехал в этот город по делам своего завода.
— Один приехал?
— Нет, с Аней. Она во дворе... — Он потупил глаза. — Ты на неё сердита, вот я и оставил её там... Она очень тебя уважает, но в палату я её не повёл...
«Значит, он всё понял...» — подумала Люся, и ей от этой мысли стало легче. А отец продолжал:
— Прости, Люся, если можешь... — Голос отца звучал глухо и напряжённо. — Я тогда не был у мамы. Я соврал тебе... Но я так любил её... — Он перевёл дыхание. — Она не захотела оперироваться раньше, когда ей говорили врачи. Я просил её, уговаривал, но она отказалась. Прошло пять лет, болезнь прогрессировала, её положили в больницу, но поздно... Я так переживал, тайком от тебя плакал, и если бы не Аня, кто знает, чем бы это кончилось. Врачи мне сказали, что наша мама безнадёжна, но от тебя я это скрыл, не хотел, чтобы ты волновалась. Прости... А Аня очень добрая женщина. Ты совсем её не знаешь.
«Мы, женщины, ревнивы, может, оттого я и не люблю твою Аню», — мысленно ответила Люся отцу.
— Ты долго мне не писала, — вздохнул отец, — и я не находил себе места... Я рад за тебя, доченька. Раньше я думал, что Павел парень перекати-поле, незрелый, бросит тебя, но теперь вижу, что ошибся. Кстати, где он сейчас? Всё ещё учится?
— Вчера был у меня. Скоро меня выпишут, и он приедет за мной. — Горло у Люси пересохло, она едва не заплакала. — Мы живём очень хорошо. Мы счастливы, отец! Я скоро рожу тебе внука... А Аню ты проводи сюда. Я хочу с ней поговорить...
Отец поспешил к двери.
В ночь на 6 июля обстановка на Центральном фронте резко обострилась, и это обеспокоило генерала армии Рокоссовского: как бы противник не прорвал нашу оборону на северном фасе Курского выступа. Он выкроил несколько минут, чтобы выпить чаю, и когда сел за стол, мысли о том, какая сейчас ситуация в полосе обороны 13-й армии, не покидали его.
— Разрешите, товарищ командующий?
В комнату вошёл начальник штаба фронта генерал Малинин. Всю прошлую ночь он не отходил от стола, на котором стояли телефонные аппараты, соединяющие штаб со всеми штабами армий, упорно оборонявшихся от танковых атак фашистов. Но на его лице командующий не заметил усталости.
— Только что звонил генерал Пухов, — сообщил Малинин. — Немцы бросают в бой на наши оборонительные позиции всё больше танков. От огня артиллерии враг несёт большие потери в живой силе и технике, но по-прежнему рьяно рвётся вперёд, всё ещё надеясь прорваться к Курску. Армия Пухова в боях уже понесла немалые потери, особенно в танках. Надо бы ему помочь резервами фронта.
— Что ты предлагаешь, Михаил Сергеевич? — в раздумье поднял брови Рокоссовский.
Странно, но сообщение Малинина его ничуть не взяло за живое: он всё ещё надеялся, что генерал Пухов справится с теми задачами, которые ему поставлены. Конечно, потери у него есть и, пожалуй, ещё будут, ибо идёт упорная и кровавая борьба на рубежах армии. И всё же, размышлял командующий фронтом, если начальник штаба предлагает усилить оборону 13-й армии, стало быть, это дело весьма нужное.