Генерал Иванов звонко, по-мальчишечьи засмеялся.
— Вы имеете в виду ездового, который сдерживает вожжами своих рысаков?
— Ну ты даёшь, Семён Павлович, я же говорю, что у тебя есть задатки писателя, — не без иронии бросил Ватутин и тут же посерьёзнел. — Значит, мы с тобой в одной упряжке? — С минуту он помолчал. — У нас, командующих фронтами, один ездовой — Верховный главнокомандующий. Ему дано право наказывать нас или миловать. Когда я служил в Генштабе, то не раз был у товарища Сталина с докладом по оперативным вопросам и всегда уходил от него с желанием выполнять свою работу добротно и с высоким качеством.
— И служба в Генштабе у вас шла без сучка, без задоринки? — поинтересовался Иванов.
— Меня лично Верховный назначил командующим фронтом, — сказал Ватутин. — Мог ли я подвести его, допустив серьёзную ошибку? Никак нет. А всё потому, что учился я военному делу у начальника Генштаба маршала Шапошникова Бориса Михайловича, позже попал в подчинение к генералу Василевскому, ныне маршалу... У них я многому научился...
— А маршал Жуков хоть в чём-то помог вам? — спросил начальник штаба.
— Георгий Константинович кому только не помогал! Он умный стратег и особенно тактик, но порой бывает грубоват с нашим братом, меня однажды послал подальше, когда мы обсуждали в сорок первом обстановку под Москвой...
— Что и говорить, Жуков волевой человек, — заметил генерал Иванов.
— А Энгельс, между прочим, утверждал, что свобода воли означает не что иное, как способность принять решение со знанием дела, — усмехнулся Николай Фёдорович. — Да, а ты всё-таки позвони генералу Крюченкину, выскажи ему наше беспокойство. Я полагаю, командарм уже придумал что-то.
Иванов поспешил в комнату связи. Вскоре он вернулся.
— Переговорил? — спросил его Ватутин.
— Да, но уж очень ворчал генерал Крюченкин: мол, немалый груз взвалили мы на его плечи, а он всего лишь командарм.
— Странно, однако, — удивлённо пожал плечами командующий. — А ты его случайно не разгневал?
Начальник штаба фронта едва не вышел из себя.
— Разгневал?! — усмехнулся он. — Генерал Крюченкин далеко не молод.
Ватутин возразил:
— Он на тринадцать лет старше тебя, Семён Павлович, и ворчание не в его духе.
Иванов кашлянул. Голос у него был с хрипотцой.
— Ты не простыл? — спросил Ватутин Иванова.
— Сейчас напился холодной воды, — вздохнул начальник штаба. — Бойцы нашли неподалёку родник и теперь таскают из него воду.
Прошло несколько часов.
— Товарищ командующий, — подошёл к Ватутину начальник штаба генерал Иванов, — мне только что звонили из штаба воздушной дивизии. По данным их разведки, немцы прекратили боевые действия на Обонянском направлении.
— И что же теперь? — настороженно спросил Ватутин, глядя на оперативную карту.
— Похоже, все свои усилия они сосредоточивают на Прохоровском направлении, — пояснил генерал Иванов. — Фронтовая разведка сообщает о передвижении вражеских войск западнее Прохоровки.
Ватутин ответил не сразу, он наклонился к оперативной карте фронта, что-то на ней посмотрел, потом взглянул на Иванова.
— Не кажется ли тебе, Семён Павлович, — заговорил Ватутин, — что гитлеровцы хотят концентрическими ударами с запада и юга выйти к Прохоровке?
— Я тоже об этом подумал, — согласился с командующим начальник штаба.
— У нас в таком случае остаётся одно — нанести по врагу упреждающий удар. Это сделают войска прибывшей в моё распоряжение 5-й гвардейской танковой армии генерала Ротмистрова и 5-й гвардейской армии генерала Жадова, а также 1-я танковая, 6-я гвардейская армии и часть сил 40, 69 и 7-й гвардейских армий. Хватит этих сил?
— Вполне, — весело бросил Иванов. — Представителю Ставки маршалу Василевскому будете докладывать?
— Он сейчас в танковой армии, вернётся вечером, и я обговорю с ним мнение руководства фронта.
Оценив обстановку, представитель Ставки маршал Василевский и командование Воронежского фронта приняли решение нанести по врагу сильный контрудар.
— Переговорите с командармами, Николай Фёдорович, растолкуйте им, для чего наносится контрудар, и потребуйте, чтобы войска действовали решительно! — сказал Василевский. — Немцы гнут спины, когда получают от нас крепкую дубинку. За время войны я их уже изучил.
— Будет сделано, Александр Михайлович! — заверил маршала Ватутин.
Вернувшись к себе, он приказал дежурному по связи соединить его по радиосвязи с командармом гвардейской 5-й танковой генералом Ротмистровым. И тут же Николай Фёдорович услышал чёткий голос:
— Пятый слушает!
— Говорит первый, какова у вас ситуация?
Ротмистров ответил, что обстановка очень сложная, но люди горят желанием пресечь попытку врага взять Прохоровку.
— Мы теперь научились бить «тигров» и «пантер» из орудий, так что «новое оружие» фюрера не спасёт танкистов вермахта от поражения, — сказал он.
— Это я и хотел от тебя услышать, Павел Алексеевич, — произнёс Ватутин. — После пятнадцатиминутного артиллерийского огневого налёта и ударов нашей авиации начинайте атаку противника. То же самое я прикажу сделать и другим командармам...
— Вас понял, приказ исполняю! — ответил командарм.
Утром 12 июля войска вышеуказанных армий Воронежского фронта перешли в контрнаступление. Особенно тяжёлые бои разгорелись в районе западнее Прохоровки. Тяжесть этой борьбы легла в основном на 5-ю гвардейскую танковую армию генерала Ротмистрова. Враг оказал упорное сопротивление советским танкистам, против них действовал 2-й танковый корпус СС, непрерывно переходивший в контратаки. Здесь произошло крупное танковое сражение, в котором с обеих сторон участвовало около 120 танков и самоходных орудий.
— Сдержит ли натиск танковой армады врага Ротмистров? — спросил начальник штаба генерал Иванов, едва вошёл в комнату командующего фронтом. — Я только что говорил с командармом 5-й танковой. У него, как я понял, боевое настроение, и он сказал, что танковое сражение идёт уже больше двух часов и наши Т-34 уничтожили около 30 «тигров» и «пантер».
— У Ротмистрова высокий боевой дух, большой боевой опыт, и это вселяет надежду, что в танковой схватке он возьмёт верх, — убеждённо произнёс Ватутин.
В штаб фронта по радио поступило сообщение, что в районе Рындинка—Ржев—Выползово столкнулись три бригады — две механизированные и одна танковая — и танковый полк отряда генерала Труфанова с основными силами 3-го танкового корпуса гитлеровцев.
В результате упорных боёв немцы создали угрозу левому флангу 5-й гвардейской танковой армии генерала Ротмистрова. Чтобы снять эту угрозу, командарм решил часть сил бросить на отражение наступления врага. Он сформировал два отряда, которые возглавил генерал Труфанов. В правый отряд вошли войска 11-й гвардейской, 12-й механизированной и 26-й танковой бригад. Левый отряд состоял из 53-го гвардейского танкового полка, а также из 689-го истребительно-противотанкового артиллерийского и 678-го гвардейского гаубичного полков.
Правый отряд 12 июля частью своих сил атаковал врага в ходе встречного боя, выбил его из Рындинки и отбросил на восточный берег Северского Донца, в район Ржавец. А левый отряд при поддержке 96-й танковой бригады из состава 69-й армии остановил наступление противника на Александровку. Когда генерал Труфанов уезжал в заданный район, генерал Ротмистров сказал ему:
— Твоя задача, коллега, — снять угрозу с левого фланга моей армии. Поэтому надо действовать смело и дерзко, не дать прорваться в наш тыл ни одному вражескому танку. Ты понял?
— Будет сделано, товарищ командарм, — заверил Труфанов Ротмистрова.
А когда под его ударами враг дрогнул и отступил, он в минуту затишья вышел на радиосвязь с командармом и коротко изрёк:
— Задачу мои люди выполнили с честью! Есть потери, но они незначительны. Подробности доложу при встрече...
— Хвалю тебя за цепкую хватку, мой генерал! И не считай танки, а беспощадно бей их, гадов. Пусть знают, что на нашей земле им жизни нет!..
Прохоровское сражение продолжалось, и хотя Ватутин был уверен, что наши танковые соединения возьмут верх, его пробирал холодок, словно он глотнул кусок льда: а вдруг враг навяжет нашим войскам свою волю и, как бывало в сорок первом, выиграет сражение? От этой мысли его бросало в холодный пот, он чувствовал, как этот пот бежал по спине, высыпал на лице.
«Только не паниковать, — сказал себе мысленно Николай Фёдорович. — Генерал Ротмистров меня не подведёт, я ему верю...»
— Разрешите, товарищ командующий? — Это прибыл дежурный по связи.
— Входи, капитан, что у тебя?
— Генерал Ротмистров передал по радио для вас сообщение, а я его записал. — Он отдал генералу армии листок. — Почерк у меня корявый, не обессудьте.
«До 14 часов 13 июля первый эшелон гвардейской танковой армии уверенно выигрывает победу, теснит врага в западном направлении и наносит ему большие потери, несмотря на превосходство в тяжёлых танках. Нажим на врага усиливаю. Поле боя в огне и дыму. Горят немецкие и наши танки, но наших гораздо меньше» , — прочёл командующий фронтом, и на душе у него стало тепло. Он взглянул на дежурного по связи.
— Хороша депеша, капитан, но почему генерал велел её записать, а не позвонил мне?
— По вашей рации начальник штаба генерал Иванов вёл переговоры со штабом генерала Жадова.
— Понял, капитан. — Ватутин передохнул. — Можете идти!
Уже после войны, когда Главный маршал бронетанковых войск Ротмистров сел за стол писать воспоминания о Прохоровском сражении, он начертал такие строки:
«Солнце помогало нам. Оно хорошо освещало контуры немецких танков и слепило глаза врагу. Первый эшелон атаковавших танков 5-й гвардейской армии на полном ходу врезался в боевые порядки немецко-фашистских войск. Сквозная танковая атака была настолько стремительна, что передние ряды наших танков пронизали весь строй, весь боевой порядок противника. Боевые порядки перемешались. Появление такого большого количества наших танков на поле сражения явилось для врага полной неожиданностью. Управление в его передовых частях и подразделениях вскоре нарушилось. Немецко-фашистские танки «тигр», лишённые в ближнем бою преимущества своего вооружения, успешно расстреливались нашими танками Т-34 с коротких расстояний, и особенно при попадании в борт».