— Молодец, Матвей Васильевич, о тех, кто отличился, надо рассказать. Что у вас ещё?
— В честь нашего фронта сегодня вечером в Москве прогремит салют — так мне сказал генерал Штеменко...
В комнату вошёл адъютант командующего.
— Иван Степанович, к аппарату ВЧ вас требует Верховный главнокомандующий! — выпалил он на одном дыхании.
Генерал Конев поспешил в соседнюю комнату, на ходу одёргивая пояс. Больно, как иглой, уколола мысль: «Наверное, я что-то не так сделал...» Дежурный связист, старшина лет тридцати, коренастый, с узкими глазами, вытянувшись в струнку, держал в правой руке телефонную трубку. Он отдал её Коневу, а сам отошёл в сторонку.
— У аппарата командующий Степным фронтом генерал...
Но он не договорил. Верховный прервал его негромким голосом:
— Поздравляю вас, товарищ Конев, с боевым успехом! Когда будете в Ставке, от всего сердца пожму вам руку. А пока по случаю освобождения Харькова Москва будет салютовать доблестным войскам Степного фронта.
— Спасибо вам, товарищ Сталин, за добрые слова! — громко отрапортовал генерал Конев.
— Я вот размышляю, как отметить лично ваши заслуги? — сказал Верховный. — Если мы дадим вам звание генерала армии, вы не будете на нас в обиде?
Слова «генерал армии» будто парализовали Конева, и он замешкался, не зная, что ответить.
— Почему молчите, товарищ Конев? — заговорила трубка глухим голосом. — Где вы?
— Я слышу вас, товарищ Сталин! — наконец пришёл в себя командующий. — Что касается вашего предложения, то решайте сами. Я, конечно, мечтаю стать генералом армии, но мечта моя словно звезда на вечернем небе: хочется её коснуться, да не достанешь.
— Ваша прямота меня веселит, товарищ Конев. Желаем вам новых побед на фронте! — И Верховный положил трубку.
(В конце августа 1943 года генерал-полковнику И. С. Коневу было присвоено звание генерала армии. — А.3.).
Капитан Кольцов лежал на койке тихо и неподвижно. Боль в груди то притуплялась, то вдруг снова появлялась, и тогда он правой рукой прижимал бинт, пропитавшийся кровью, и боль на какое-то время утихала. Уже несколько дней он лежал в санчасти, врач давал ему таблетки, он глотал их в надежде, что воспаление в груди исчезнет, но проходило время, и оно появлялось снова.
— Доктор, меня нужно отправить в госпиталь, — попросил Кольцов врача, когда тот делал ему перевязку. — Дышать становится всё труднее... Может, и вправду в моём лёгком засел осколок?
Врач снял очки, протёр их платком.
— Ваша рана ещё только начинает заживать, молодой человек. А по-вашему, глотнул таблетку и будешь здоровым? Нет, у нас, медиков, такого не бывает. Так что надо терпеть. — Он увидел, как раненый стиснул зубы, и, чтобы хоть как-то обнадёжить его, добавил: — На днях в госпиталь поедет санитарная машина, и, если вам не станет лучше, мы вас отправим. Операцию там сделают быстро.
— Доктор, я жить хочу, хочу бить фашистов, душить их, грызть зубами... Это же лютый враг, и если мы его не уничтожим, он уничтожит нас. — Говорил Кольцов с хрипотой в голосе, дышал прерывисто, а лицо то краснело, то снова становилось серым. — Отвезите меня в госпиталь, прошу вас...
Два санитара внесли в санчасть раненого бойца, поставили носилки на пол и, подхватив лежавшего, положили его на койку. Доктор поспешил к ним.
— Куда ранен? — спросил он высокорослого, худого санитара.
— В живот...
«И этого бойца, наверное, придётся отправить в госпиталь», — грустно подумал врач. Он позвал медсестру и велел ей сделать раненому перевязку.
Лежал раненый рядом с койкой Кольцова. Похоже, он пришёл в себя и шарил круглыми серыми глазами по санчасти, стараясь понять, где находится. Мария стала делать ему перевязку, и он тихо застонал.
— Ты чего, сероглазый, болит? — спросила она, пристально глядя на его худощавое и побелевшее лицо.
— Болит... — прошептал боец запёкшимися губами. — Небось осколок запутался в кишках, и потому болит. — И вдруг спросил: — Скажи, я буду жить?
На лице медсестры вспыхнула улыбка.
— Соколик, ты что такое говоришь? — Она марлей протёрла ему лицо. — Мы подлечим тебя, и ты снова вернёшься к своим друзьям-артиллеристам. У тебя ведь не рана, а царапина, — щуря чёрные глаза, добавила она. — А хочешь, мы тебя отправим в госпиталь?
Боец покачал головой.
— Я не желаю ехать в госпиталь, — с обидой в голосе сказал он. — Там подлечат и направят в воинскую часть, где мне не знакома ни одна солдатская душа, и буду я там чужаком.
— Что, хочешь вернуться на свою батарею? — усмехнулась Мария, заканчивая перевязку.
— Это же моя семья, батарея, как туда не вернуться? — Раненый через силу улыбнулся. Неожиданно он сказал, глядя ей в лицо: — А ты, сестрица, красивая, будто сошла с картины художника. Как зовут?
— Мария... — Она отчего-то покраснела. — А что, боль пропала, если тебя потянуло на такой разговор?
Он, словно не слыша её, произнёс:
— Поцелуй меня, Мария!
— Потом, когда поправишься, — пообещала она.
Санитарная машина прибыла утром, когда вовсю припекало солнце. Оно висело над лесом, и его лучи пробивались в окна санчасти, играли на белых стенах. Медсестра Мария вышла во двор. В это время из машины вылез водитель, молодой боец с карими смеющимися глазами. Увидев у порога медсестру, он натужно спросил:
— Ну, где твои раненые, сестрица? Сколько их?
— Пятеро... — Мария подошла к нему ближе. — Долго придётся ехать?
— Часа за три доберёмся, если ничего такого не случится.
Мария насторожилась, сдвинула брови.
— А что может случиться?
— Могут налететь «юнкерсы», а отбиваться от них нечем. — Водитель сделал самокрутку и закурил. — К тому же дорога не ахти какая, там недавно прошли наши танки и всю её исковеркали. Они же в ямы не полезут! Да, а кто будет сопровождать раненых, вы?
— Я, может, им в дороге потребуется какая-нибудь помощь, — ответила Мария.
— Сядешь ко мне в кабину, — сказал водитель. — У меня есть трофейный приёмничек, будешь слушать музыку. А немецкий язык ты знаешь?
Она смутилась.
— Так, кое-какие слова...
Между тем дежурный врач распорядился, и санитары стали носить раненых в кузов. Но прежде они наложили в кузов соломы, чтобы раненые не ощущали тряску, когда полуторка будет ехать по кочкам. Кольцов попросил медсестру, чтобы она позвала старшину Шпака.
— Позвони ему на батарею, он мне очень нужен...
— Он уже сам пришёл вас проводить.
— Да? — Кольцов приподнялся на локтях, но тут же снова лёг. — Зови его...
Мария выглянула в дверь. Шпак стоял у порога и курил.
— Вася, тебя капитан Кольцов кличет...
Шпак загасил папиросу и шагнул в санчасть. В нос ударил запах йода. Он подошёл к койке, на которой лежал Кольцов, сел на стул. В прошлый раз, когда старшина приходил к капитану, лицо у того было светлое, румяное, не то что сейчас — белое, как фронтовая палатка. Под глазами залегли синие круги, и такая в них была грусть, что старшине стало не по себе.
— Ну, как жизнь, Пётр? — усмехнувшись, спросил Шпак, хотя прекрасно видел, что тому очень нездоровится.
— Увозят меня, Василий Иванович, в госпиталь, — выдохнул Кольцов. — Хирурги будут извлекать из лёгкого осколок.
— А может, его не надо трогать? — спросил Шпак. — Под Сталинградом мне встречался майор, у которого ещё в финскую войну в лёгкое попала пуля да и прижилась там. Майор даже шутил: «Пусть живёт, голубка, я ей не мешаю, и она мне не мешает».
Кольцов попытался улыбнуться, но улыбка получилась кривой и какой-то неживой.
— Надо, Василий Иванович, он, как живой, колется, вызывает такую боль, что у меня порой перед глазами туман, а сердце гулко-гулко стучит... — Капитан передохнул. — Так вот увозят меня, и я попросил сестру, чтобы ты пришёл. Понимаешь, мы с тобой долгое время были в одной упряжке. Бои под Москвой, сражение на Волге... Ты не забыл, как бомба «юнкерса» угодила в судно, на котором нас перебрасывали на другой берег? И оно стало тонуть...
— Как можно забыть? — усмехнулся Шпак. — Мы тогда попали в такую заваруху, что вспомнишь, и на душе зябко. А после этого случая прошло уже больше года.
— Я не умел плавать и барахтался в воде, как щенок, — выдавил из себя капитан. — А уцепиться было не за что. Ну, думаю, кончилась моя война. И тогда ты схватил меня левой рукой за шею, прижал к себе, и мы поплыли к берегу...
Подошла медсестра, взглянула на старшину.
— Василий Иванович, у вас осталось пять минут, — требовательно сказала она. — Машина загружена, санитары ждут, чтобы посадить в кузов и Кольцова.
Капитан с трудом приподнялся. Пора прощаться. Он достал из тумбочки бинокль, с которым не расставался на фронте, и протянул его старшине.
— Возьми, пушкарь, это тебе... на память... И подарок за пять уничтоженных тобой фашистских танков в Сталинграде, когда мы обороняли тракторный завод...
Шпак растерянно повёл плечами, не зная, как ему быть: бинокль ведь ценный. А Кольцов продолжал:
— Что тебя смущает, старшина? Если не желаешь принять мой подарок, то пользуйся им — война же ещё не кончилась... А после операции я возвращусь на свою батарею, и ты вернёшь его мне, ладно?
«А если не возвратишься, что мне тогда делать?» — едва не сорвалось с губ старшины.
— В госпитале я не задержусь, Васёк, и мы с тобой ещё будем бить паршивых фрицев. — Кольцов через силу улыбнулся.
Шпак между тем положил бинокль в футляр и сказал:
— Беру его до вашего возвращения, Пётр Сергеевич. — Голос у старшины дрогнул, защемило сердце. Он нагнулся к капитану и поцеловал его в щёку. — Ну, ни пуха вам ни пера!..
Санитары осторожно положили Кольцова на носилки и понесли к машине. Подошёл дежурный врач, проверил, как улеглись раненые в кузове, спросил, есть ли какие-нибудь жалобы, но их не было, была лишь просьба капитана Кольцова:
— Пусть нас сопровождает медсестра Мария...