При виде любовника своей матери, выставленного напоказ в гостиной наподобие безвкусного, кричащего артефакта, Симона покраснела, как маков цвет.
Альфонс, суетившийся рядом, дабы убедиться, что все в порядке, сопроводил ее к стулу и вручил стакан воды со льдом. Перс в окружении бледной кожи, голубых, соломенных и рыжих волос, бирюзовых, серо-стальных и желто-зеленых глаз явно растерялся. Все, буквально каждая деталь в этих женщинах д'Оноре — их уверенный вид, утонченные манеры, откровенные взгляды — казались ему чужими и непонятными. Но более всего его поразила и очаровала Симона. Ее духи напомнили запах специй его родины — корицы, тмина, имбиря. Трогательный наклон ее головы, словно она сама до конца не была уверена в том, что скажет или сделает в следующее мгновение, поразил его в самое сердце. Похоже, она не чувствовала себя частью окружающего разврата, и вызывающий вид оторванного воротничка на платье показывал, что она здесь чужая. Поймав себя на мысли о том, что он уже раздумывает, под каким предлогом можно снова напроситься в гости в ближайшее время, молодой перс вспомнил, для чего он сюда приехал. Добросовестные и честные мужчины, не говоря уже о личном ювелире шаха, могли оказаться в подобном месте, пользующемся столь дурной репутацией, исключительно по делу.
Мадам Габриэль уже обратила внимание на ошеломленное выражение лица ювелира, растущее раздражение Франсуазы и усилия месье Фонтанеля отвлечь ее внимание, направив его на что-либо иное. Поэтому она обратилась к персу.
— Alors, вам удалось найти браслет из красных бриллиантов?
Гигант подхватил кресло и поставил его напротив стола, на который он водрузил ящичек прямо перед персом. Ко всеобщему изумлению, после этого гигант вытянулся на ковре у ног ювелира. Теперь он превратился в живой щит на тот случай, если бриллианты упадут на пол, и его злобный взгляд, устремленный на присутствующих снизу вверх, служил верной гарантией против кражи, приди кому-нибудь в голову такая нелепая мысль.
Кир повернул ключ в ящичке, предназначавшемся для хранения драгоценностей.
Юбки Франсуазы негромко зашуршали, когда она подобрала их, раскрыла веер и подвинулась ближе, устроившись на кушетке рядом со столом.
Мадам Габриэль метнула на дочь укоризненный взгляд.
У месье Фонтанеля задергались тоненькие усики.
Кир положил лупу на стол, вынул бархатную подкладку и развернул ее. Со щелчком открылась крышка атласной коробочки, и он передвинул ее в центр стола.
Франсуаза подошла к персу вплотную, одной рукой она стиснула его плечо, а другой яростно обмахивала веером свои вздымающиеся груди. Перегнувшись через его плечо, она взглянула на предмет на бархате, и в ложбинке между грудей у нее вдруг выступили мелкие бисеринки пота.
Восемнадцать красных бриллиантов, величиной в один карат каждый, украшали великолепный платиновый браслет. Они сверкали и искрились неправдоподобными оттенками красного, фиолетового и пурпурного цветов. Камни жили своей, обособленной жизнью.
Кир поднял браслет и, не обращая внимания на вытянутую руку Франсуазы, застегнул его на запястье Симоны, словно это она была потенциальным покупателем. Он сначала поднес ее руку к свету канделябра, а потом подвел к окну, чтобы еще раз продемонстрировать ей магию браслета, невероятную игру солнечных лучей, падающих на камни, отчего они казались расплавленными и текучими.
Месье Фонтанель, решив, что вытерпел уже достаточно глупостей и недоразумений, и поскольку именно ему предстояло расстаться с миллионами, широким шагом подошел к Симоне и схватил ее за запястье. В мгновение ока он ловко расстегнул застежку браслета. Но не успел он вооружиться лупой, чтобы оценить первый камень, как вдруг лишился опоры под ногами и взмыл в воздух, подхваченный ручищами гиганта. От неожиданности он растерялся и, хотя и кипел от ярости, не оказал сопротивления, его кости трещали в объятиях монстра.
— Отпусти его, — спокойно распорядился Кир. Месье Фонтанеля вернули на ковер. Лицо его приобрело пепельно-серый оттенок. Он поправил галстук и, не обращая внимания на восторженные повизгивания Франсуазы, рухнул в кресло, заботливо подставленное ему Киром. Фонтанель выждал, пока его сердце несколько успокоится, положил браслет на подкладку и наклонил вниз лампу на гибкой ножке. У него внезапно заболели щеки, не только от сдерживаемого гнева, но и от изумления при виде лежащего перед ним сокровища. Не торопясь, он внимательно изучил мельчайшие детали каждого из редчайших красных бриллиантов, видеть которые ему еще не доводилось. В какой части земного шара их добыли? Кто был их поставщиком? Как они попали в руки к этому персу?
Мадам Габриэль наблюдала, как взаимоотношения Фонтанеля и драгоценных камней перешли в стадию навязчивого стремления к обладанию. Она сумела оценить его растущее восхищение, неторопливую манеру, с которой он поворачивал браслет, чтобы рассмотреть каждый камешек, и то, что его глазки цвета жженого сахара смягчились и растаяли.
Он положил браслет обратно на подкладку и провел пальцем по камням с таким выражением, словно гладил глаза любовницы. Он поднял взгляд к потолку, устремив взор на изысканные фаянсовые украшения, и не опускал его, как решила Франсуаза, целую вечность. На глазах у него выступили слезы восхищения и повисли, дрожа, на кончиках ресниц.
Мадам Габриэль, вцепившись рукой в нитку жемчуга у себя на шее, проследила за взглядом Фонтанеля. Она решила, что представляет себе те невероятные ласки, которыми будет вознаграждена его щедрость, а также возможные болезненные последствия, которые обрушатся на него в случае отказа от покупки.
— Non! Се nest pas vrai, нет, этого не может быть! — выкрикнул Фонтанель, от злости речь его звучала неразборчиво, гласные наезжали друг на друга. — Это невозможно! Неслыханно! — Он подбросил браслет в воздух.
Гигант вскочил на ноги с легкостью, которую редко можно встретить в столь крупном мужчине, и подхватил браслет на лету.
— Позор, — завопила Франсуаза, — вы попытались всучить мне гранаты вместо красных бриллиантов!
Франсуаза пронзительно вскрикнула и без чувств провалилась в атласные волны своих юбок.
Мадам Габриэль не чувствовала себя ни капельки разочарованной. Наоборот, она восхищалась месье Фонтанелем, который сумел достойно и заслуженно отомстить.
Симона осталась у окна, прикусив губу. Солнечные лучи пронизывали копну ее волос, и веснушки на коже отливали янтарем.
Кир открыл ящичек, положил в него браслет и снова запер. Так, словно не произошло ничего необычного, он обратился к мадам Габриэль и Франсуазе, которая с помощью Альфонса уже пришла в себя.
— Леди, — он отвесил обеим низкий поклон, — я удаляюсь. — Он вытащил карманные часы, откинул крышечку и прижал указательный палец к вогнутой поверхности. Затем он прикоснулся к веснушке на шее Симоны. Приподняв ее руку, он вложил в нее что-то, похожее на зернышко риса. После чего сжал ее пальцы в кулак. — Я должен вам еще двенадцать, мадемуазель. По одному за каждую веснушку.
И быстро вышел из шато Габриэль. Ворота с лязгом закрылись за ним. Затих стук копыт.
Симона разжала руку. На линии жизни, которая тянулась у нее через всю ладонь, лежал крохотный красный бриллиант. Он вернется. Еще двенадцать раз.
Глава двадцать шестая
Симона опустила руку в карман своих бриджей для верховой езды, в другой она держала книжку по истории Персии, которую презентовал ей Альфонс. Она покатала крошечный красный бриллиант между большим и указательным пальцами. Когда же, интересно, вернется Кир? А следующий бриллиант он спрячет в белой розе, в складках курдской туники или между страницами сборника стихов? Она поднесла ко рту тыльную сторону ладони, на которой, казалось, до сих пор сохранился отпечаток его губ. С восторгом она вспомнила, сколь равнодушно он отнесся к заигрыванию ее матери и как великолепно игнорировал недалекого месье Фонтанеля. Будучи не в состоянии заснуть, она решила провести большую часть дня в лесу на дальней стороне долины Африканской циветты, в обществе Золя — жеребца, названного в честь друга мадам Габриэль, Эмиля.
Серьга с красным бриллиантом — таинственный мир завораживающих красок, — которую носил Кир, побудила Альфонса вручить Симоне книгу о мифологическом значении драгоценных камней и географии их залегания. Однажды он подслушал разговор купцов и узнал, что честность в их ремесле считалась жизненно необходимой и торговцы из таких далеких стран, как Конго, Россия и даже Индия, колесили по Парижу, предлагая бриллианты нескольким избранным клиентам.
Воображение Симоны захватило происхождение бриллиантов — углеродов, сотворенных более ста миллионов лет назад титаническим давлением и колоссальными подземными температурами, пока дожди и эрозия не освободили их из плена земной коры, разбросав по поверхности земли в руслах рек, на дне океанов или в красной почве Лунды Суль[32]. Ее восхищала избирательность природы. Отчего некоторые углероды превратились в бриллианты, а другие так и остались простым графитом? Она зачитывалась историями и легендами о драгоценных камнях, получивших собственные имена и за которые была обещано вознаграждение: например, Браганса — бриллиант размером с кулак, названный в честь правящего королевского дома Португалии, по слухам, был выкраден из сокровищницы и переправлен во Францию в сундуке с сорока тысячами золотых монет.
Может быть, красные бриллианты произошли от крови обманутых рудокопов, пылающих глаз драконов, охранявших тайные рудники, или слез детей, заточенных в кандалы рабского труда? И могут ли призраки ее бабушки поделиться с ней крохами мудрости в отношении Кира и его бриллиантов?
— Кир! — снова и снова повторяла она, а затем добавляла: — Симона, — пробуя слова на вкус и пытаясь найти сходство в звучании.
Удалившись от замка на некоторое расстояние, она побежала к конюшням по тяжелой, намокшей от росы траве. Она обошла конюшни и вошла в стойло к Золя с обратной стороны. Она старалась двигаться как можно тише, чтобы не разбудить конюхов, в особенности Сабо Нуара, который не поймет ее желания остаться наедине со своим жеребцом, да еще без седла и стремян. Она погладила Золя, ощутив под пальцами знакомую шелковисто-упругую спину коня, взглянула в глаза одомашненного животного — но сегодня ей хотелось иного. К ее нынешнему настроению, в котором она пребывала с самого утра, подошла бы еще не прирученная лошадь. Она переходила из одного стойла в другое, гладила лошадей, вдыхала их запахи, нашептывала им ласковые слова. В стойле нервно переступал с ноги на ногу своенравный Мольер, он требовал свободы, и копыта его разносили запахи сена и земли. Она погремела уздечкой, потрепала арабского скакуна по холке и негромко заговорила с ним.