— Мы с вами можем стать надежными деловыми партнерами, месье Руж. Как видите, у меня навязчивая, кто-то может даже сказать — нелогичная и необъяснимая, любовь к бриллиантам, — сказала она, вдевая серьгу Кира в мочку уха.
Он покрутил бриллиант в пальцах, сжал руку в кулак, потом резко разжал и протянул ей драгоценный камень.
Она взяла бриллиант с его ладони, ее желтые глаза пронзали собеседника.
— Какова же цена, месье?
Он моментально прикрыл глаза, словно ее слова доставили ему физическую боль.
— Милочка, моя святая невинная мадам, я, право же, в растерянности. Я не знаю, как ответить на ваш вопрос. По вашему собственному признанию, вы питаете навязчивую любовь к бриллиантам. Посему мне представляется невозможным самому определить его стоимость. Вы, и только вы, пылкая возлюбленная, можете назвать его истинную цену. — Дав столь уклончивый, хотя и достаточно ясный ответ на ее вопрос, он забрал бриллиант у нее из рук. Ему доводилось соблазнять известных куртизанок ради того, чтобы добавить их имена к списку своих побед, но эта шатенка разительно отличалась от них. Он нашел ее по фотографии, увиденной в шато Габриэль. Ее чувственные веснушки и нежные волоски цвета меди на руках вселили в него безумную надежду, что, быть может, он наконец-то встретил женщину своей мечты.
Теперь, когда она соблазнилась его бриллиантом, он не мог позволить себе потерять ее. Он принялся оценивать, как развиваются ее отношения с драгоценным камнем, и захочет ли она любой ценой завладеть предметом своего вожделения. Он вдруг обнаружил, что пытается истолковать каждое ее движение: насколько долго ее пальцы задержались на камне, как быстро она выпустила его из рук и как угас блеск в ее тигровых глазах. Это плохой знак. Она теряла интерес и вскоре оставит его. Он проследил за ее взглядом, устремленным на позолоченную фаянсовую лепнину на потолке. Он почувствовал, что тает под взглядом ее глаз, цвет которых изменился и стал походить на цвет бриллианта. Он ощутил, что готов отдать что угодно за возможность оказаться меж ее покрытых веснушками бедер, окунуться в ее вздохи и впитывать запах ее духов, которыми благоухала комната.
Она положила бриллиант обратно на бархатное ложе и провела пальчиком по его искрящейся поверхности, как если бы закрывала глаза умершего. Сердце у него сжалось от разочарования и дурного предчувствия. Но слова, которые она вдруг произнесла, повергли его в шок.
— Я хочу получить этот бриллиант, месье Руж; я хочу этого больше всего на свете.
Торопливым жестом он приказал исчезнуть живому щиту у ее ног, который встревоженно следил за каждым движением ее руки, в которой она держала бриллиант. Оставшись с ней наедине, месье Руж схватил ее за руки.
— Я рассчитываю всего лишь на незабываемый вечер в вашем обществе, мадам.
Глава тридцать шестая
У месье Ружа перехватило дыхание — у его двери стояла Симона, ее пушистые волосы горели огнем, и в них в лучах заходящего солнца серебрилась прядка. С их последней встречи пять дней назад в отеле «Ритц» он пребывал в состоянии эротического предвкушения и сейчас с трудом удержался от того, чтобы не зарыться лицом в ее волосы.
— Мой милый ангел, — снова и снова повторял он под негромкое воркование голубей на навесе над крыльцом.
Внутреннее убранство встретило ее кроваво-красными шторами на окнах, темно-бордовыми коврами и красной дубовой мебелью, покрытой слоем коричневого лака. Чувствуя себя так, словно тонет в крови, она схватила его за руку. Он сразу же повел ее в спальню. Поднеся прядь волос к носу, он вдохнул ее запах.
Симона вспомнила Кира, как он любил зарыться лицом в ее кудри, как целовал нежный изгиб ее шеи, бережно трогал губами нежную кожу ее век.
«Ты божественно пахнешь, я и не подозревал, что можно любить так сильно и нежно».
Она попыталась обуздать воспоминания, чтобы заглушить запах своих духов. Она не собиралась дарить свой собственный аромат этой выдержанной в пурпурных тонах спальне. На приставном столике красовались капуста, свекла и салат из эруки — «рокет-салат», который презирала Франсуаза, поскольку свидетельства о его использовании в качестве афродизиака сохранились еще с древних времен. На красном подносе громоздились гранаты. Ее мать считала, что Ева искушала Адама именно гранатом, а не яблоком. В вазах вишневого дерева лежали клубника, малина и один артишок. Симона присела к столу и приготовилась играть на его чувствах. Она аккуратно расправила салфетку, разложила ее на коленях и налила себе бордо, облизав язычком край бокала. Откинув волосы назад небрежным жестом, от которого у него перехватило дыхание, она взяла в руки артишок с таким видом, словно обнимала собственную грудь. Девушка принялась томно отщипывать листочки, один за другим макала их в топленое масло и обсасывала мякоть.
Месье Руж живо представил себе, как эти губки бережно вбирают в себя его эрегированный орган.
Но Симона мыслями перенеслась обратно в горы Персии, в свой каменный дом, в объятия Кира, где ей было так покойно и уютно, и вновь ощутила на губах солоноватый привкус его кожи. Она зачерпнула ложечкой клубничный мусс и представила, что это шоколад, пища богов. Помешав ложечкой сливки, она добавила сахара — тот с шипением растворялся в их шелковистой глади, затем облизнула уголки губ.
Месье Руж сгорал от желания коснуться губами ее вишнево-красных ногтей, золотистых веснушек и рта, так напоминавшего ему мандарин. Но более всего он жаждал забыться, погрузившись в рыжие волосы меж ее бедер, свидетельствовавшие, что она — натуральная рыжеволосая шатенка. Он потратил миллионы на это свое пристрастие — на крашеных шатенок. И сейчас каждая клеточка его тела кричала ему о том, что Симона не разочарует его.
В тот самый день, когда ему исполнилось восемнадцать, он лишился матери — обладательницы копны роскошных рыжих волос. Карета, в которой она ехала, перевернулась, и ее некогда полное жизни тело распростерлось ярким пятном на грязной земле, а он с тех пор потерял аппетит в стремлении отыскать свою шатенку. Ему попадались сплошь крашеные красотки с намалеванными карандашом веснушками, во весь голос кричавшими о лжи и обмане. Многие годы он украшал свой дом в предвкушении того дня, когда наконец встретит честную женщину.
И вот теперь она была здесь, рядом. В его спальне.
Он подхватил ее на руки и перенес под полог тончайшей прозрачной материи, на кровать красного дерева, на которой он еще никого не любил.
Она крепко зажмурилась, винно-красные простыни оскорбляли ее вкус.
В груди у него ныло от сдерживаемого желания, но он торопливо расстегивал ее одежду. В своем нетерпении он лишь туже затягивал завязки ее корсета и юбок. Потеряв терпение, он принялся рвать и сминать шелк, атлас и ее податливое тело под собой. Его разные глаза вылезли из орбит от вожделения при виде крошечных волосков цвета меди на ее руках, веснушек, которые начинали отливать янтарем под его пальцами, и необыкновенной прядки волос, сверкавшей серебром до самых корней.
Симона отвернулась — его дыхание обдало ее жаром — и прошептала ему на ухо, что она вся горит, что еще никогда прикосновения мужчины не доставляли ей такого удовольствия и что она уже влажная от желания.
— Покажите мне свои волосы на лобке, — выдохнул он оскорбительное предложение.
— Мне нужно освободить грудь от корсета, — пробормотала она, слезая с кровати. Она ослабила ленту, крест-накрест пересекавшую ее корсет, вынула ее из петелек и обвила вокруг пальцев. Затем осторожно освободила обе груди из чашечек корсета так, словно предлагала угоститься персиками. Снова забравшись на постель, она разгладила юбки на бедрах и устремила на него сливочно-кремовый взгляд своих грудей.
— Моп amour, любовь моя, вы случайно не знаете некоего владельца рудников по имени Жан-Поль Дюбуа?
— Что? — промычал месье Руж, не в силах оторвать взгляд от ее задорно торчащих сосков.
— Кто такой месье Жан-Поль Дюбуа? — повторила она. — Вам доводилось иметь с ним дело?
— Нет, то есть да, — пробормотал месье Руж дрожащим голосом, и в одном его глазу отразилась озабоченность, а в другом — ужас.
Она смочила палец слюной и провела по его губам. После чего вынудила его сесть. Прежде чем он успел удариться в сексуальную истерию, она прошептала:
— Это ведь его сын учился в Сорбонне?
— Да, да, Сорбонна… бедный мальчик… он потерял руку.
Симона приподняла свои нижние юбки, раздвинула ноги и позволила месье Ружу краешком глаза взглянуть на свое лоно.
Он запустил обе руки ей под юбки и вцепился в ее ягодицы.
Симона уперлась одной рукой в изголовье кровати, а другой оттолкнула его.
— Сначала леди следует накормить, — строгим голосом заявила она.
Он с воодушевлением сопроводил ее в столовую и усадил за стол красного дерева, на котором стояли хрустальные бокалы, малиновые свечи и лежали салфетки с золотым обрезом. Он склонился над ней, заложив руку за спину, — ему явно доставляло удовольствие изображать метрдотеля.
— Присаживайтесь, мой ангел, и позвольте мне поухаживать за вами. — Он подвинул к ней блюдо с мясом по-татарски. Опустившись на стул на другом краю стола, он откинулся на спинку и наслаждался великолепным зрелищем. К своему угощению он не притронулся.
У нее свело желудок и едва не вывернуло наизнанку при виде сырого мяса, щедро сдобренного специями, усилившими его естественный или, правильнее сказать, неестественный цвет. Она прижала ко рту салфетку.
— Мой дорогой, славный поклонник, merci, благодарю вас за хлопоты, которые вы на себя взвалили. Но я вегетарианка. — Она протянула свою тарелку через стол и вывалила мясо на его тарелку, ограничившись томатным супом.
Удостоверившись, что она отведала его угощение, и надеясь, что оно пришлось ей по вкусу, он принялся за свой суп.
— После стольких безуспешных поисков святой женщины я чувствую, что как никогда близок к тому, чтобы наконец найти ее. И все эти годы мой желудок принимал только самое необходимое, чтобы поддержать мое существование. А сейчас я хочу еще супа.