– Я с радостью. Только в чем? – спросила Ритка. А готова была сделать для Ирены, многое, так поманило ее многообещающее сердечное тепло, исходившее в эти минуты от мадам, – И что я могу, по сравнению-то с вами?
– Кое-что, можешь, хоть и, понятно, немногое, – ответствовала мадам. И взяла паузу, и держала ее старательно, пока не добилась от своей визави нешуточного внимания, – ты бы при случае поговорила с Мишенькой? О жизни и обо мне.
– Если нужно, я сегодня же пойду к Мише и объяснюсь. Скажу, что Вы ни в чем не виноваты, что даже понятия не имели про меня и хозяина, – заторопилась с ответом Рита, уверенная, что сумела упредить просьбу мадам, и довольная тем, что может оказать ей эту пустяковую услугу.
– Нет, нет, этого как раз делать не надо, – испугалась мадам и дала крутой, захвативший дух, обратный ход, – глупенькая, ты не знаешь, какие бывают мужчины, особенно ревнивые. Начнешь разубеждать такого, как наш Миша, только сделаешь хуже. Он еще больше укрепиться в подозрении и устроит мне ужасно развеселую жизнь!
– А как же я ему объясню…, – начала было Ритка, но мадам прервала ее:
– Господи, ничего и не объясняй. Просто не игнорируй Мишку так откровенно, не избегай его общества и иногда перекидывайся с ним хоть словечком, – просительно загорячилась мадам Ирена, – а если вдруг, между делом ты, зайка, заведешь речь и обо мне, в удобный момент и невзначай, ты сможешь, ты же не дурочка, и если Мишка отзовется, то тогда…
– Я скажу ему, какая Вы славная и как Вы огорчены его м-м… недоверием, так? – закончила мысль Ритка.
– Почти. Только, умоляю, без резких и лишних движений. Потихоньку, полегоньку, и ты сможешь достучаться до Мишенькиного сердца и приоткрыть в нем щелочку и для меня. Хотя бы потому, что в семье, такой как наша, должен, ради нас самих, царить мир.
– Как здорово Вы сказали! Я очень-очень постараюсь, – Ритка порывисто шагнула к мадам, и Ирена притянула девушку к себе, расцеловала с жаром в обе щеки, как бы скрепив тем самым заключенный меж ними двойственный союз.
В это день Рите так и не случилось дождаться от хозяина ни призывного знака, ни намека, ни малейшего нетерпения ее увидеть. Не получив приглашения в заветный кабинет, девушка все же рассчитывала хотя бы на вечерний визит в хозяйскую спальню, но и он не состоялся и даже не обозначился возможностью. Чем быстрее бежали стрелки часов, отсчитывая послезакатное время, тем ниже и ниже падал тоненький столбик термометра ее души, пока, к полуночи не опустился до абсолютного нуля. Рита не помнила, как поднялась наверх, как разделась и упала на мягкую, пахнущую свежестью белья кровать. Лежала без сна, все больше впадая в прострацию убийственной безнадежности. И только окончательно распавшись на крохотные частички горького горя, поняла с облегчающей ясностью, как недалека она и глупа. Что было бы ей сообразить ранее и так миновать страшный риф, чуть было не разбивший вдребезги хрупкую лодку ее любви, и принять вопиюще простую истину: не ожидать, терзаясь, то, чего дождаться было нельзя, а идти вперед самой. Невозможно, да и смешно было бы вообразить Яна Владиславовича, бегающего по дому в поисках Риты или пытающегося передать ей послание с приглашением через третье лицо.
Страшной нелепицей казалась теперь прозревшей Рите вероятность юношеских ухаживаний и книжных обольщений, несовместимых с величественным и высоким образом ее хозяина. Между ними не было равенства и никогда не могло быть, как нет ни одного клочка скалы на горной вершине, где можно было бы поселиться ничтожной долинной пичужке рядом с гнездовьем короля-орла. Хозяин и без того оказал скромной девушке великую честь, приняв ее безоглядную любовь, и был в своем праве и далее всего лишь брать то, что она смиренно положит к его ногам. И поняла еще, что пусть берет, что хочет и как захочет, лишь бы только брал, и более ей, Рите, ничего и не нужно. И честолюбие, и претензии, и самомнение, вздохнув, отлетели от нее, не без сожаления, и осталась только голая, ничем более не защищенная любовь.
К Рите, уже успокоившейся и умиротворенной, все не шел сон, и она лежала, раскинув руки, на спине, глядела в непримечательный потолок и думала о том, как завтра она постучится в заветную дверь и станет дожидаться ответа. И будет счастлива и благодарна без меры, коли услышит заветное «да!», а коли нет, что же, она придет еще раз. И еще раз, до тех пор, пока в ней не придет нужда. Урок, бездейственный, безмолвный и жестокий пошел ей впрок. И Рита находила детскую радость школяра в том, что правильно поняла и запомнила его. Она слегка позавидовала своей новоявленной подруге, мадам Ирене, которая, конечно, давно спит сладким сном, и ей не приходится разгадывать и решать головоломные ребусы чувств и отношений. С завтрашнего дня, решила Рита, она, как обещала, возьмет на себя деликатную миссию и отправиться искать подвигов Дон Кихота, помогая мадам в нелегком деле примирения. Потом, ощутив, наконец, долгожданное дуновение Морфея на веках Рита мысленно пожелала себе удачи, а мадам Ирене приятных сновидений этой ночью.
Рита ошибалась: мадам Ирена в своей спальне все еще лежала без сна, перебирая в уме тонкие нити опасной интриги, завязанной ее руками. Лишь в одном Ирена могла быть уверенна и спокойна: девочка поможет ей, по крайней мере, напустить проклятущему «архангелу», как про себя тайком называла она Мишу, густого туману перед глазами. Но использовать малышку без риска можно только в слепую, и некому доверять, даже и Стасу, хоть и любовник, но далекий от ее надежд, и не на кого положиться, кроме как на некую мадам Ирену Синицыну, то бишь, на саму себя. На какой-то короткий миг жало щемящей тоски по близкому, теплому плечу впилось в Ирену и почти успело выпустить внутрь нее яд слабости и смирения, но тут же было вырвано с корнем и торжествующе осмеяно. Сознание вновь потекло ровным потоком, выискивая омуты и гибельные водовороты на нелегком пути осуществления ее планов, и строило козни и ковы возможным обидчикам мадам. Так она бодрствовала до утра, леденяще холодная, одинокая, запертая душа, безмерно жаждущая власти, разучившаяся лить даже слезы облегчения.
ГЛАВА 6. КРОВЬ
Кто может предсказать неразумные, капризно причудливые зигзаги памяти! Шла и не помнила пути, просьбу и ответ, объятия и рвущуюся из пределов сердца безнадежную свою страсть, сластолюбивого кота на мягких лапках, знала и не помнила, не могла и не хотела, не доверяла себе и радости, но очнулась. Кончилось наваждение и пришло время говорить. И бог сказал слово.
Другая постель и комната, вместилище ее оправданий, тоже другая. И напротив Он, единственно неповторимый, Хозяин. Полуодет и прекрасен. Как Сияющий Аполлон, слышала, много, была тогда маленькая, рисованный бог мультипликации, но представляла только так, только такого, она уверенна, пусть и не помнит. Давно это было. И обращается к ней. Теперь слышит и слушает. Нет, Аполлону внимают, преклоняясь перед ним, но стыдно встать, голой и распустехой. Но ша!
– … мотылек в коконе. Но ты вылупилась и ты нужна мне. Всем нам, но мне особенно. Протяни руку! – ладонь хозяина, плавная, как хореографическое ню, обнаженно зовущее. Он ждал, Маргарита потянулась навстречу, повзрослевшая и достойная, – Хорошо…, хорошо!
Погладил запястье, наполнил теплом и негой. Тянет жилы, но, о, боже, как естественно и прекрасно. Но еще и еще льются слова, она должна услышать, да, да! Что Он хочет от нее? Это надо сделать? Какие пустяки! Жаль, он не просит, не требует саму ее жизнь. Вот что трудно и славно, и без усилий неосуществимо. Ведь девушка Маргарита почти что бессмертна! Ха-ха-ха!
Рита не заметила, как рассмеялась вслух, немного непристойно, но Он понял. Не замолчал, доверил и оценил:
– Потихоньку все же постарайся вникнуть. И Михаил поможет. Он друг, на него можно положиться, – хозяин сжал ее костистые пальчики. Ей не было больно, – Завтра и начинайте. Если захочешь, будь здесь в ночь субботы.
Значит, через два дня. Как долго, но и скоро – она займет это время, как хочет Он и ради Него. Но разве уже и конец? Нет, нет, он маг, волшебник и чудотворец, и из бездны возрождает новое для нее блаженство:
– Мы породнимся, ты и я. Не только телом, но и нашей сущностью, нашей особенной кровью, которая и есть жизнь. Тогда ты станешь частью меня, – и был не торжественен, но проникновенен, и Рита склонила голову. – Каждый из нас изопьет силы из жил другого, и да будет служить ему вовеки!
Как в замедленной киносъемке, поднес запястье к губам, поцеловал – горячо, приятно, – и впился, ненадолго и сладко. Потом отпрянул. Рана затянулась в мгновение. Вот и очередь Риты, неужто она осмелиться? Почти святотатство, бьет дрожь, оттого и «комарики» криво и вкось, только рваные края. Но Он не рассердился, подтвердил взглядом: «смелее!», и второй укус получился. И в нее влилось и рассеялось, и осталось неугасимо.
Хозяин, приняв ее в спальне, заветной и непроникновенной, допустил и одобрил, словно поставил на Риту печать. Но кроме поцелуев и странного, прекрасного ритуала обнаженная девушка не получила от любимого ничего. Наверно, было бы грехом опошлить плотским актом совершенное их единение, и Рита не протестовала, напротив, приняла как должное, ушла без ропота и сожаления. Из всей окружавшей ее великолепной, сработанной под старину, обстановки Рите запомнилась лишь огромная, пухово мягкая, с тяжелым балдахином на четырех резных столбах, кровать, и мрачный, давящий сверху бархат ткани. Была ли это ностальгия хозяина по древним временам или только выработавшаяся за столетия привычка почивать именно на таком ложе, Рита не знала. Да и все равно ей было
Тревожила лишь одна мысль, посетившая Риту внезапно и до сего дня не занимавшая ее беспокойную головку. Разузнать о щекотливой и деликатной проблеме Рита надеялась у кого-нибудь из домашних, имея в виду только женскую половину, и надо было еще решить, на ком остановить свой выбор. Опасаясь резкостей со стороны Таты и двусмысленностей мадам, разъяснила для себя Леру. На ее поиски Рита и отправилась.