Выйдя из облупившейся арки в очередной проходной двор и уже отшагав немного по протоптанной посреди чахлого газончика тропинке, Ян в стороне, за мусорными баками, чутким ухом уловил противное сопение и возню. Затем отчетливо в гулком дворовом колодце прозвучала и звонкая оплеуха, за ней еще одна. Ян и не подумал обращать внимания на шалости столичной шпаны, его путь на сей раз лежал мимо. Но тут за звучными затрещинами последовал тяжкий вздох-крик, умолявший о помощи, и немедленно кем-то задавленный, задушенный. Голос был женский, да что там женский – девичий, почти детский, полный безнадежной жути и безысходного отчаяния. Словно его владелица и не рассчитывала хоть на малейшую подмогу, а вскрикнула, чтобы не задохнуться от собственного ужаса.
Балашинскому, против воли пришлось остановиться. Не из христианского милосердия или рыцарского полузабытого долга, а от того, что был уверен: пройди он сейчас равнодушный мимо, и все его благодушное вечернее расположение будет непоправимо отравлено и разрушено, и для посиделок в пивной уже не будет повода. Дело было минутное, но польза от его разрешения представлялась очень даже ощутимой. И Ян, оставив колебания, свернул к бакам.
Так и есть – пьяные, вонючие от бормотухи, подростки, драли в куски одежонку на светловолосой девчушке. Один из них, похотливо оскалясь, зажимал девушке рот заскорузлой пятерней. Парни негромко ржали и перекидывались похабными словечками, словно предвкушением насилия продлевая жестокие радости от своей забавы.
Ян вмешался быстро и без злобы, даже никого из пьяных, малолетних дурней не покалечив. Да и удирала пэтэушная ребятня от страшного дядьки так, что в лунном свете часто-часто сверкали подошвы их разношенных кроссовок. Девчушка вроде не потерпела особенного урона, не считая отдельных деталей ее туалета, и Ян вознамерился уже следовать далее намеченным путем, как вдруг девушка, всхлипнув и шмыгнув мокрым носиком, схватила его за рукав:
– Не уходите, пожалуйста, я бо-о-ю-юсь, – и по всамделишнему разревелась.
Ян не стал вырывать руку, только досадливо хмыкнул. Но решил уж быть последовательным до конца.
– Ты где живешь, детка, – спросил, стараясь выказать голосом участие и тем самым остановить зарядивший было ливень слез, Балашинский, – ну, успокойся. Ну, же! Видишь, я никуда не ухожу, и уходить не собираюсь. До тех пор, пока не отправлю тебя домой. Так где же ты живешь?
– Здесь не очень далеко, – девушка еще всхлипывала, но была уже в состоянии говорить и слушать, – на Лефортовском валу. С мамой… У меня и пятьдесят тысяч на такси есть.
– У меня тоже, – усмехнулся ее простодушному страху Балашинский, – ладно, пойдем к Садовому кольцу…И чего тебя носит по подворотням в ночную пору?
– Не-а, обычно я дома в это время сижу, – горячо, словно непременно пытаясь оправдаться в его глазах, залепетала девчушка, – сегодня же День Города. И в университете я на первом курсе всего-то четыре дня. Мы пошли гулять с одногруппниками, чтобы поближе познакомиться. Познакомились.
– Так это твои приятели-студенты, тебя у помойки тискали, – нехорошо усмехнулся Балашинский.
– Нет, что Вы, – голос у девчушки сделался испуганным, – здесь, в доме, одна из моих новых подружек живет. Нина, кажется. Она всех к себе и позвала. Ребята еще долго у нее просидят. А мне домой надо. Я маме позвонила – она ругается.
– Ну, что же, все понятно объяснила. А теперь пошли, что ли, – Ян, на всякий случай взял в дворовой темноте девчушку под локоть, – тебя как зовут, студентка?
Девушка ответила чисто и просто:
– Маша.
Пройдя от силы десяток метров, Ян и его спутница вышли в пристойно освещенный проулок, и Балашинский как следует разглядел девушку. При электрическом свете она выглядела старше, чем показалось ему на первый взгляд и, действительно, могла быть и студенткой. В заблуждение относительно детского ее возраста Балашинского ввела ее коса, оказавшаяся сложным и декоративным предметом прически. Толстая, русая, искусно заплетенная, но недлинная, она придавала владелице несколько школьный вид. Голубые, чуть на выкате глаза со светловатыми, ненакрашенными ресницами, только усиливали это обманчивое впечатление. О достоинствах студенческого личика в целом ничего определенного сказать было нельзя, так как было оно заплаканным и местами распухшим.
– Мама у тебя как, очень строгая? – спросил вдруг Ян мнимую школьницу.
– Нет, она не строгая, просто нервная очень, – Маша подняла к нему лицо, подумала, посмотрела и объяснила, – мы с ней вдвоем живем. Она говорит, что у нас с ней, кроме друг друга никого на свете нет.
– А на самом деле? – поинтересовался для поддержания разговора Ян.
– А на самом деле есть еще папина мама в Воронеже. Только она пьет сильно, – девушка вздохнула вовсе с недетским сочувствием, – мама ей изредка и деньги посылает. Когда может.
– А отец где? – продолжал расспрашивать из праздного любопытства Балашинский.
– А он с нами давно не живет. Раньше помогал, а как в Америку переехал, так и забыл. Теперь даже и не пишет, – но осуждения не было в словах девушки, – он у меня врач. Кардиохирург.
– А мама у тебя кто? – с какой-то тупой инерцией задал Ян следующий ненужный вопрос.
– Тоже врач. Терапевт, но в хорошей поликлинике, – Маша на миг призадумалась и вдруг отважно предложила, – если Вы заболеете, я маме скажу, она Вас бесплатно вылечит. Хотите?
– Я не заболею, – от нелепости самой этой возможности Ян расхохотался, но увидев недоумение в Машиных глазах, перевел стрелку разговора, – Ну, и как же ты представишь меня своей маме? Познакомься – вот дяденька, который спас меня от хулиганов поздно ночью у мусорной свалки. Вылечи его, пожалуйста.
– Это трудно будет объяснить. Я как-то не подумала, – ответила ему Маша, но и добавила, – Если надо будет – объясню. Тем более мама – она умная. Она Вас увидит и все сразу поймет.
– И что же поймет твоя мама? – Балашинского начал занимать этот нелепый диалог.
– Что Вы очень сильный и очень храбрый. Вы – настоящий и замечательный!
– Интересно, с чего ты это взяла? Мы с тобой знакомы-то всего несколько минут, – Яну стало немного зябко и противно от ее незаслуженной похвалы.
– Вы же не прошли мимо. А другие прошли, – увидев его вопросительный взгляд, Маша пояснила, – до Вас там еще двое проходило. Я видела. И ни один не остановился и не подошел. Наоборот, чуть что не бегом прочь бежали. А я ведь громко кричала. Это мне потом уже рот зажали.
– Ладно, детка, все это уже в прошлом, – Ян снова увел разговор в сторону, хотя слова девушки задели его и были приятны, – а пока, раз уж у тебя имеется нервная мама, лучше тебе привести себя в порядок. Сейчас зайдем в какое-нибудь кафе, ты пойдешь в туалетную комнату, а я тебя подожду… Не беспокойся, я не уйду.
Ян остановил свой выбор на заведении с романтическим названием "Кантри-бар". Девушка направилась в туалетную, а Балашинский, как и обещал, расположился за столиком в ожидании. Маша отсутствовала порядочно времени, и к ее приходу Ян успел опорожнить пузатый графинчик со сносным армянским коньяком. Идти ему уже никуда не хотелось и, напоив девушку кофе, он предложил ей отправить ее домой на такси:
– Не волнуйся, я запишу номер и хорошо заплачу, чтобы тебя проводили до подъезда. Меня обычно не рискуют обманывать, – сказал он обеспокоенной Маше и сказал правду, – а чтобы было спокойней, оставь мне номер телефона и через пятнадцать-двадцать минут я перезвоню и спрошу, как ты добралась до дома.
– А если к телефону подойдет мама? – схватилась за соломинку Маша.
– Не беда. Скажу, что я отец этой твоей Нины и беспокоюсь, как доехала ее подружка, – рассудительно ответил ей Балашинский, – не бойся – в одно и то же место пушка дважды не стреляет, – перефразировал он на свой лад известную поговорку.
Как и договорились, Ян усадил Машу к мирному пожилому частнику, которого не было нужды запугивать или предупреждать – дедок съежился от одного его взгляда, но везти не отказался – очень уж хотелось легких, немалых денег. Даже одолжил обрывок оберточной бумаги и замусоленный карандаш, и Маша крупными четкими цифрами записала спасителю номер своего телефона. После чего, помахав из-за стекла сжатой ладошкой, девушка отъехала.
Балашинский вернулся обратно в ресторанчик и, как ни в чем не бывало, продолжил приятное распитие в одиночестве. Но через полчаса, неведомо зачем, запросил у официанта трубу и набрал номер с замасленной бумажки. Подошла и впрямь именно Машина мама, он представился, спросил, получил ответ и благодарность за заботу. Потом повесил трубку и машинально сунул ненужный теперь клочок обертки в карман многострадального плаща.
Домой беспутный странник вернулся около четырех утра. Но загородное его именьице еще не спало, и в Большом доме нижние бойницы окон сияли белым верхним светом. В зале, по интерьеру напоминавшей его Сочинскую гостиную, только роскошней и куда огромней размерами, сидело целое общество. В центре его разглагольствовал Фома собственной персоной, аудиторию ему составляли Лера и Тата и изрядно подвыпивший Стас. Тут же парочкой расположились в углу на одном широченном кресле и "архангел" со своей половиной, заглянувшие на огонек из своего особнячка. Рита спасала в руках высокий стакан, истыканный соломинками и наполовину пустой, который ее ненаглядный Миша пытался отобрать и немедленно допить. Ритка же держала и не давала. Оба при этом хохотали и в шутку ссорились. Остальные члены семьи еще, по-видимому, отрывались в городе.
Ян не пошел к себе сразу, а присоединился к общей компании. Болтовня приняла еще более оживленный характер, так как каждый старался рассказать хозяину, ставшему в последнее время на удивление общительным, о своем, о личном. Ритка, которая, как и встреченная им сегодня девушка, третий день пребывала в студенческом статусе, со снисходительным пренебрежением забавно передразнивала страх первокурсников перед обязательной "анатомичкой". Ей, навидавшейся за время работы в боевой группе самых разных покойников и в секунду вскрывающей "комариками" шейную артерию с ювелирной виртуозностью, были смешны их детские волнения. Честно говоря, для Яна не было неожиданным ее стремление продолжить врачебное образование, и он извел порядком денег, пристраивая Риту в 1-й Медицинский. Теперь Мишино подразделен