– Что Вы, у меня и в мыслях не было ничего подобного, – Машенька заговорила, почти что оправдываясь перед Балашинским, будто бы он и в действительности мог думать то, что сказал. Что молоденькая, неискушенная и ослепленная им девушка и в самом деле была способна жонглировать его чувствами. Но Маша принимала игру всерьез, не зная ее правил.
– Мне лестно это слышать и знать, что я в Вас не ошибся. Но, все же, каков будет Ваш ответ? Поверьте, что бы Вы не сказали, я отнесусь спокойно к любому Вашему приговору. И мне не нужна ложь во спасение. Если я Вам не нужен и не мил, то я тотчас уйду и никогда больше, даю Вам честное слово, не обеспокою Вас своим присутствием, – и Балашинский сделал изрядный шаг в сторону, одновременно отпуская Машенькину руку, опиравшуюся до той минуты на его локоть. Будто бы немедленно по одному Машиному неблагоприятному взгляду собрался исчезнуть, сгинуть навсегда прочь.
И простодушной девушке, конечно, пришлось его удержать, позабыв о приличиях и скромной застенчивости:
– Нет. Нет, подождите. Постойте, – Машенька сделала даже шаг следом за ним, так боялась, что Ян уйдет, ухватила его за рукав, чего в иных обстоятельствах не позволила бы себе никогда в жизни, – Я тоже…, я также… Я не могла первая сказать… Не уходите… Вы… Вы… нужны… мне.
Если бы Ян Владиславович и Машенька могли наблюдать себя со стороны, то увидели бы счастливо прогуливающуюся парочку, степенную и согласную, у которой вышла вдруг случайная размолвка, тут же, впрочем, улаженная. И благожелательному взгляду сцена с мнимым расставанием между ними показалась бы трогательной и умилительной, присутствуй неподалеку этот положительный, добродушный свидетель. Оку же придирчивому и подозрительному увиделось бы иное. Пессимистичный наблюдатель увидел бы юную девушку и взрослого, не подходящего ей по возрасту мужчину тревожной внешности, умышленно интригующего свою милую спутницу. И такой наблюдатель, к несчастью, был.
Не изменив внешне никак своего отношения к дочери, Надежда Антоновна скрытно за ее спиной развернула настоящую партизанскую деятельность, достойную самого Ковпака. Жгучая тревога, вместо того, чтобы излиться в буйной истерике с приступами и лекарствами, усилием воли взявшей себя в руки матери, переросла в холодную и несгибаемую решимость узнать Машину тайну любой ценой. Надежда Антоновна не доверяла отныне дочери ни в чем. Пассивное ожидание беды просто свело бы ее с ума. Оттого собственные гложущие страхи Надежда Антоновна превратила в некий двигатель спасения Маши, хорошо если от воображаемой опасности.
Первым делом Голубицкая-старшая повидалась с мегеристой кураторшей. На подобных дамочек, депутатских скандальных жен и рангом пониже, Надежда Антоновна достаточно насмотрелась у себя в спецполиклинике, знала к ним подходы и умела дружески разговорить. Случай с мадам Штырько не составил исключения.
– Только умоляю Вас, Аделаида Гавриловна, Машеньке ни слова о нашем разговоре! Из-за этого несчастного компьютера у нас в семье постоянные осложнения. А мои скромные заработки, к сожалению, не способствуют его приобретению. Конечно, Машенькина близкая подруга позволяет ей работать на своем, но боюсь, моя дочь из-за этого стала не так исправно посещать занятия?
– И правильно боитесь, – Аделаида Гавриловна многозначительно помахала в воздухе толстенной декоративной ручкой с золотым пером. В кафедральной комнатушке не было никого кроме них двоих, и кураторша могла спокойно позволить себе разыгрывать перед уважительной родительницей роль бескомпромиссного судебного заседателя, – иногда Голубицкая Маша позволяла себе прогуливать все послеобеденные часы. Староста это отметил. Правда это бывало нечасто.
– Я как сердцем чувствовала, – Надежда Антоновна картинно вздохнула и для достоверности схватилась рукой за сердце, – но почему же им так много приходиться работать с компьютерами? Они же только первокурсники! Или я, возможно, чего-то в современном обучении не понимаю?
– Да вовсе не нужен вашей дочери компьютер! – словно оправдываясь за курс и факультет с досадой воскликнула Аделаида Гавриловна, но увидев побелевшее лицо матери, поправилась, – то есть лишним он, конечно, не будет, распечатать там что-то или график нарисовать. Но для этого вполне достаточно нашей оргтехники и времени, отведенного для занятий. Ведь Голубицкая Маша не глупая и не тупица. Наоборот, она одна из лучших наших студенток первокурсниц. Почти все лабораторные и контрольные работы у нее зачтены на "отлично", и это несмотря на пропуски. Я ею очень довольна. Что же касается компьютера, то дело здесь совсем не в работе, я уверена.
– А в чем же? – голос Надежды Антоновны стал тревожным. Она наклонилась к Штырько, словно ждала услышать на ухо некую тайну.
– В баловстве, – уверенно ответствовала ей Аделаида Гавриловна, – игрушки разные, стрелялки и бродилки. Вся эта зараза. Их, нынешних детей и за уши от дисплеев не оттащишь. То рейхстаг штурмуют, то терминатора убивают. Даже и лучшие из них. Но бороться с этим необходимо.
Еще какое-то время Надежда Антоновна выслушивала наставления по борьбе с вредным времяпровождением, мешающим учебе и здоровому образу жизни, но самое важное она уже узнала. Все жалобы дочери и неурядицы с кураторшей – сплошное вранье. И Надежда Антоновна стала действовать уже в другом направлении.
Осевший в записной книжке телефон подруги Нины был найден и набран, но разговор с девочкой результатов не дал, лишь усугубил тревогу. На осторожные расспросы старшей Голубицкой Нина отвечала настороженным и отчужденным "не знаю", что говорило матери только об одном: Нина знает, но ни за что не скажет. Значит, ей есть, о чем молчать. Со второй подругой Леночкой Надежда Антоновна решила встретиться лично. Леночка, по рассказам дочери, казалась немного легкомысленной и с неустойчивым характером. Такую можно будет и подловить.
На следующий же, после посещения кураторши, день, Надежда Антоновна отправилась на Воробьевы Горы к концу учебного дня. Затаившись за квадратной колонной в подвальном этаже у гардероба, она стала ждать, держа на всякий случай в руках общую цветную фотографию Машиной группы, сделанную еще в начале сентября. Леночка на ней стояла в первом ряду и вышла хорошо.
И узнана была Надеждой Антоновной с первого взгляда, без подсказки фото. Слава богу, в раздевалке Леночка появилась без сопровождения Нины или Машеньки, вместе с каким-то пареньком-студентом совершенно безобидного и затурканного вида. Когда Леночка получила, наконец, в небольшой свалке свою нарядную курточку, и, оставив паренька у стенки, побежала прихорашиваться к огромному настенному зеркалу, Надежда Антоновна вышла из своего укрытия.
– Вы Лена? Федорова? – тихо спросила девочку Надежда Антоновна, и услышав в ответ недоуменное "да", тут же поспешно назвалась, – Я – мама Маши Голубицкой.
– А-а, – протянула в ответ Леночка и кивнула в сторону лестницы, – а Маша еще не подошла.
– Я знаю. Собственно, я хотела переговорить с вами, Леночка. Если вы не спешите, то может, пройдетесь со мной немного? – Надежда Антоновна почувствовала, что выбрала с девочкой верный тон, обращаясь к ней, как ко взрослой и равной себе.
– Да, я конечно. Только одну секундочку, – тут Леночка повернулась в сторону смиренно ожидавшего ее студентика и крикнула ему громко, сквозь гвалт раздевалки, – Паша! Ты меня не жди, иди один! У меня дела!
Леночка и Надежда Антоновна вышли из здания и пошли к автобусной остановке на улицу Менделеева. Погода была мерзкая, с мокрым осенним снегом и ветром и к разговору не располагала. Голубицкая предложила зайти в какое-нибудь студенческое кафе или столовую и выпить хотя бы чаю. Леночка против не была и повела Надежду Антоновну в буфет недалеко от спортивного манежа. Там выпили чаю, и Голубицкая по-матерински настойчиво накормила Леночку бутербродами и пирожными. Пока пили чай и подкреплялись на скорую руку говорили ни о чем, о погоде и тягостях учебы, о преподавательской вредности и маленьких стипендиях. И как-то само собой, как представлялось Леночке, перешли на глупых студентов, словно в школьные времена провожающих понравившихся одногруппниц домой.
– Вы не думайте, Пашка мне совсем не нравится. Мне и без него проблем хватает, с одной только учебой, и потом, у меня бабушка строгая, – Леночка пила уже второй стакан чая, разомлела и разоткровенничалась, – Он живет в одной стороне со мной и домой вместе ехать не так скучно. И сумка тяжелая. А Пашка, хоть и дохленький, а сумку все равно у меня каждый раз забирает и сам несет. Но это все так, несерьезно.
И Леночка, играя во взрослую опытную женщину, высокомерно помахала испачканной фломастером ладошкой воображаемому Пашке. Надежда Антоновна поняла, что подходящий момент настал и приготовилась играть роль.
– Это хорошо, что вы, Лена, бабушку слушаетесь. Старшие плохого не посоветуют. А моя Маша совсем от рук отбилась, – и Надежда Антоновна пустила слезу, сперва притворно, а потом уже и по-настоящему расплакалась, – что-то происходит с моей девочкой, а что не знаю, только чувствую. И никто-никто не хочет помочь, сказать мне в чем дело. А если с Машенькой беда случится? Самим же стыдно будет. А я не переживу.
– Ой, Надежда Антоновна, вы только не плачьте, – бросилась утешать Леночка, – вы бы сразу меня спросили, я бы вам все-все рассказала. Мне Нинка говорила, что вы ей звонили. Да она злюка, только о себе и думает. Я, если хотите, вам все, что знаю, расскажу. Только вы не плачьте так.
– Расскажи, деточка, расскажи. Никто знать не будет, о чем мы тут говорили, только ты, да я. Ведь Машенька у меня одна.
И Леночка, захлебываясь словами и эмоциями, рассказала. Без злорадства, но красочно. Надежду Антоновну тут же в буфете чуть инфаркт не хватил.
– Сколько, говоришь, ему лет? – громко Голубицкая говорить уже не могла, получилось почти шепотом.
– Точно не знаю, но на вид где-то под сорок. Выглядит-то он здорово, гладкий такой и нарядный, весь в дорогой фирме, а глаза умные, совсем взрослые. Сорок, не меньше. И богатый. Бандит, наверное, – предположила впечатлительная Леночка.