– О господи, – только выдохнула Надежда Антоновна, потом все же спросила, – и давно он к моей Машеньке ходит?
– Может и давно. Я лично его в первый раз увидела еще когда мы на день города в кино ходили. Может, конечно, они и раньше знакомы были. Да я же Машу только в университете узнала. Я же из Ленинграда, – словно в оправдание пояснила Надежде Антоновне Леночка.
– Кто он такой, ты знаешь? – дружеская беседа переросла в настоящий допрос, но увлеченная откровениями Лена Федорова этого не заметила.
– По-моему, иностранец. Но не совсем.
– Как это не совсем? – не поняла Голубицкая.
– Наверное, поляк или чех, а может болгарин. Он вроде бы говорит по-русски правильно, но как-то не по-нашему. И имя у него иностранное – Ян. Наверное, поляк. Хотя поляки, те светлые. А у этого и глаза и волосы темные. Наверное, болгарин.
Надежде Антоновне было уже достаточно и поляков, и болгар. И взяв с Леночки душевное обещание держать несчастную мать в курсе событий, она стала прощаться с разговорчивой Машиной подружкой. Главное, что встречи дочери с загадочным импортным кавалером происходят как раз на большой обеденной перемене. И Маша обратно на занятия уже не возвращается. Выследить дочку во время свидания было уже делом терпения и техники.
Уже на второй день Надежде Антоновне повезло. На удачу ее предприятию светило холодное ноябрьское солнце, и не было нужды мокнуть под дождем. Погода располагала к городским прогулкам, а для тепло одетых граждан и к получению от оных удовольствия.
Все стало ясно, когда Надежда Антоновна увидела у памятника дочь и загадочного иностранца. Идти за ними далее не было нужды, но Надежда Антоновна все же решила проследить. И, таясь за деревьями и припаркованными машинами, наблюдала за Машей и ее спутником, пока они оба не укатили в попутной машине в неизвестном направлении. Сцену с воображаемым расставанием она видела тоже. И утвердилась в наихудших своих подозрениях.
Машенькин ухажер, иностранец он там или нет, произвел на старшую Голубицкую жуткое впечатление. Такой втянет ее девочку во что угодно, по всему видать – нет у него ни стыда не совести. И получит тогда Надежда Антоновна на свою голову что-нибудь вроде "скажи "нет" наркотикам". Или еще что похуже. Один вид чего стоит: глухой черный плащ из кожи, под ним, поди и пистолет спрятан. Маша же, дурочка, ничего в жизни не понимает. И думает, что встретила первую настоящую любовь. А вся любовь будет: наиграется с ее доченькой за месяц-другой и пустит по рукам. Только-только у ее девочки что-то сложилось – университет, успехи, планы на будущее. И все коту под хвост пойдет из-за этого типа. У которого на лице написано, что ни одного дня он честным трудом не жил.
Главное теперь для Надежды Антоновны было продумать, что же делать дальше. Немедленный скандал по возвращении дочери устраивать не хотелось. Но и нервы и силы душевные уже на исходе, приходится с самого донышка зачерпывать. Сколько она сможет выдерживать эту муку смертную и не выдавать себя неизвестно. Надежда Антоновна пребывала в таком напряжении от отчаяния, что готова была уже на любой конец истории, пусть и самый плохой, лишь бы он случился поскорее. Но благоразумие подсказывало ей обождать, повременить до удобного момента, который, если только бог есть, непременно случится.
Ян Владиславович же вернулся в Большой Дом легкий и довольный. Отношения его с Машенькой, после объяснения сделавшиеся особенно приятными и увлекательными, радовали сердце. О будущем он не задумывался, да и не видел пока в том нужды.
В Большом Доме же в его отсутствие имел быть большой скандал. А началось все, казалось бы, с пустяка. Мадам Ирена держала речь перед Фомой. Хвалилась успехами, достигнутыми в охмурении депутата, набивала себе цену. Чистоплюев и впрямь был слеплен ею тепленьким, спеленут и доставлен в постельку. Где вкушал от души внебрачные удовольствия и готов был в меру сил потакать капризам мадам. Попросту говоря, был приручен. Но вскоре разговор как-то сам собой перешел на личности и в частности на персону хозяина. Ирену интересовали слухи и причины постоянных хозяйских отлучек. В первопрестольной Ян Владиславович не явил себя уже прежним затворенным отшельником, не чурался и прогулок при свете дня, но все же не до такой-то степени.
– Хоть бы и на стороне, какое тебе дело? И семьи это никак не касается, – только и ответил ей Фома, – это все, что я тебе скажу.
– Да уж, конечно. Зачем тебе делиться? Кто я такая? А говорить не хочешь, оттого, что боишься, – Ирена встала в любимую свою позицию: руки в боки, грудь и подбородок задиристо выставила вперед. Словно шумливая торговка на людном базаре, – моей ревности испугался. Только ревновать мне не к кому. Подумаешь, тварь человечья, если правду Татка говорит. Я при хозяине на веки вечные буду, и на людских потаскух мне смотреть нечего. И с Яном сама разберусь, ты при этом не надобен.
– Очень интересно ты говоришь, – Фома потянулся, и из полулежачего положения перевел себя в сидячее. Для тех, кто близко знал его, то был дурной знак, – особенно, насчет разобраться с хозяином. Что-то новенькое в нашем семейном лексиконе. И как же ты будешь разбираться с Яном? По понятиям или…?
Фома вопрос не стал закруглять, оставил висеть в воздухе. Для пущего эффекту, доморощенный Макиавелли. Но на далекую от риторической науки мадам впечатление произвел. Словно ушат холодной воды вылил. Ирена заюлила, завиляла перед ним хвостиком, попыталась подольстится.
– Ты же у нас умненький-разумненький, а я баба глупая. И влюбленная, вот сердце и не спокойно, – Ирена присела рядом, одной рукой словно в шутку ласково теребила негустую соломенную шевелюру "апостола". В глаза ему заглядывала, но доверия к себе там не обнаружила, – ну, пусть и не влюбленная. Это дело проходящее, как костер: погорит, подымит, да и погаснет. Да пепел же все равно остается и долго еще тлеет. Тебе этого не понять, а мне тошно. Хоть скажи, кто она такая? Не мучай.
– А никто. Ты верно сказала: тварь человечья, и ничего более, – Фома ссоры продолжать и до конца доводить не любил, больше тишком, словом и талантом своим демагога и софистика людей ломал, – Ненадолго это, уж поверь. Как зверек диковинный в зоопарке, или медведь в яме. Барину забава, а там глядишь, надоел и на шкуру пошел.
– Имя у зверька хоть есть? – вкрадчиво полюбопытствовала мадам.
– Вроде Маша, – снизошел до ответа Фома, но голос все же понизил. Почти до шепота.
– Ух ты! Хорошо хоть не Дуняша и не Аглаша. Небось нос пуговкой и глазища голубые. И там, руса коса до пояса, – мадам заиграла смешинкой, с презрением, – И для этого надо было в Москву перебираться? В любой деревне такого добра навалом. Хочешь, вот тебе доярка, хочешь – птичница. А?
– Не так уж и навалом. В нынешней деревне один рахит да алкаши. Настоящую русскую красоту еще поискать надо.
– А тебе, жиденку, как раз русскую красавицу подавай, да? – вроде и пошутила Ирена, да с обидной подковыркой.
– Во-первых, я еврей наполовину. По отцу, а это не считается. Уже сколько раз говорено-переговорено. А во-вторых, меня и Лера вполне удовлетворяет, хоть и без косы.
– Ишь, ты, и как же твоя Лера тебя удовлетворяет, ну-ка, ну-ка, расскажи? – мадам уже от души хохотала. Увидела, Фома не в обиде, тоже подсмеивается, осмелела, – А что, у хозяина и впрямь такая красавица завелась?
– Не знаю, не видел, и врать не буду. Но, наверное, что-то в этой Маше есть, раз Ян к ней зачастил. Только баловство все это.
– Да из ума он выжил на старости лет. Тут операция, можно сказать, в самом разгаре, а Ян по машкам бегает.
Вот последние Иренины слова и услышал случившийся неподалеку "архангел", ставший в последнее время примечательным к праздным пересудам. И уж мимо не прошел. Будто лавина с гор сошла на мирных чесателей языков. Досталось по большей части мадам, но случись бы услышать "архангелу" такое от Фомы, и он бы огреб по первое число. Не посмотрел бы Михайло Валерьянович на его идеологические заслуги перед родиной, даром, что "архангел" и никого, кроме хозяина над собой не ставил. Мадам в первую же возникшую в Мишиной брани передышку чухнула наверх со всех ног, от греха подальше. Слава богу, что в открытую доносить не в "архангельских" привычках. А уж большими друзьями, чем теперь, им вряд ли когда с Мишаней придется быть. Так что мадам не много и теряла. Однако, в гостиной наедине с хозяйской разъяренной правой рукой оставался еще и ленивец "апостол". Тот никуда удирать не стал, продолжал внимать Мише.
– Ну что, Геббельс, мать твою так, распустил совсем бабью свору? Если уж язык у тебя удачно подвешен, чего ж ты им для пользы дела не машешь? Сидишь тут, как татарский хан, вон уже жопу какую насидел. Жирный вампир, скажи кому – обхохочутся!
– Да не до смеха сейчас, Мишенька. И на меня ты не крысься, – Фома хоть и говорил тягуче, медленно, но голос его был серьезен, почти тревожен, – давно хотел с тобой словом перекинуться, да ты весь в делах, а я все лежу. Вот пролежал и проморгал. Но раз завелись, давай продолжим. Момент подходящий.
Миша от криков мгновенно остыл, учуяв запах гари. Подумал, подумал, да и сел рядом с Фомой и приготовился слушать.
– Дела у нас нехороши. У Яна с той девочкой, ты слышал уже, с Машей, похоже серьезно. Хотя он сам еще может о том не знает. Но Фома все видит и все замечает, и знает иногда про человека или "вампа" такое, чего он и сам про себя ведать не ведает. Недаром, значит, Фома и лежит здесь. И вот что я тебе, Миша скажу. Свары с хозяином допускать никак нельзя. И перед выбором ставить тоже. Не он от нас, мы от него зависим. Оттого он ни тебя ни меня не испугается. Он волк матерый. А если и слушает иногда своего Фому, то потому только, что о благе семьи печется. А пойди мы на Яна с колом, знаешь, что будет? Не знаешь? Так я тебе скажу. Плюнет он на нас, да и уйдет себе. Ты-то, конечно, против Яна не пойдешь, а пойдешь с ним. Значит, и Ритка с тобой. И Макс со своим Сашкой почти наверняка уйдут. Да если и не уйдут, разница невелика. И кто останется? Я с двумя девчонками несмышлеными на шее и Стас, который как кошка, гуляет сам по себе. Еще Ирена. Она одна таких бед понаделает, что только держись.