– Я такой и есть. С самого рождения вот такой и есть. И родители были такими. И их родители тоже. Все погибли. Давно уже. По разным причинам. Один я жив. По крайней мере, больше ни о каких своих родичах я ничего не знаю. Я уже много, ужасно много лет жив. – тут Ян, все же, опустил руки и осмелился взглянуть на Машу. Глаза его были влажными, но слезы так и не пролились. – А что же мне было делать? Перестать убивать людей и пить их кровь? Я не умер бы и в этом случае, только обессилел бы и страшно мучился. Стал бы живым мертвецом. Убить в сердце самого себя? Это непереносимо жутко – взять и просто убить себя. И почему я должен был это сделать? Я не хуже других тварей божьих, просто другой. И тоже хочу жить. Уж как могу.
Маша молчала, совсем неподвижная и невозможно спокойная. Однако, было видно, что она все же слушает Яна. Он продолжал говорить, хотя более не мог смотреть ей в лицо и снова опустил голову.
– Уж, поверь, жизнь у меня была несладкая. Не знаю, что я от нее приобрел, но потерял достаточно. Хотя и я, конечно, бывал счастлив. В детстве, и в ту пору, когда мы еще всей семьей жили в Трансильвании, и была жива мама. Ее звали Юлия. И пока со мной оставался мой брат, тоже было не так, чтобы плохо, но и он сгинул, и я ничего о нем не знаю. Потом скитался с места на место по Малой Азии, еще во времена османов, старался устроиться получше, но это все было уже не то… Пока не угодил в проклятую пещерную могилу, куда меня загнал нищий поп, проповедовавший Христа среди полуголых горцев Кавказа. И хоть бы добил до конца! Так нет, этот осел даже не проверил, жив я или мертв! Приказал завалить камнями и ушел, а ведь и в древних, детских сказках сказано, что вурдалакам для верности лучше отрезать голову. А он своей тупой осиновой деревяшкой и в сердце толком попасть не сумел. Только задел. Но похоронил меня надолго. Так что умереть, я не умер, но за эти два столетия чуть не сошел с ума. Безнадежность во тьме хуже любой смерти. Но я чудом вышел из могилы и все еще живу. Хочешь, чтобы я умер теперь? Жизнь у меня поганая…
И еще долго Балашинский продолжал свои откровения, будто в бреду, и не замечал, что речь его, как пошла, так и движется по одному кругу, повторяя уже сказанное и вновь возвращаясь к нему спустя время. Он так ушел в себя и в свое отчаяние, что не почувствовал ни нежных прикосновений, ни легкой ласки на лице, не услышал и нежных слов кроткого утешения.
Машенька, как могла, старалась вернуть его в реальность. От давешнего страха не осталось и следа, да и бояться, собственно, было уже некого и нечего. Перед ней теперь сидел не жестокий убийца и не свихнувшийся сатанист, а родной и очень больной человек, которому нельзя помочь, но и отталкивать тоже тяжкий грех. Машенька хотела видеть и видела положение вещей именно в таком свете, и свет этот был для нее благим. Теперь ей надо только достучаться, донести до несчастного свое видение и свою любовь, и, конечно, свое прощение. Хотя разве он так уж виноват, что скрывал от нее жуткую правду? Поступила бы она сама на его месте иначе? Машенька знала, что нет, и оттого не могла судить.
К тому времени, когда она привела Яна в чувство, Маша наверняка знала, как себя вести. И уже Яну пришлось слушать свою невесту. Слушать изумленно и недоверчиво, не веря в собственную удачу.
– И ты не уйдешь? – задал он в первой же возникшей паузе этот животрепещущий вопрос.
– Ты смешной… А ты бы ушел, если бы я заболела, ну скажем, СПИДом? Бросил бы или просто выгнал?
– Ты что!? Я бы тебя лечил. Но я бы тебя вылечил, если бы ты захотела. Я – другое дело, меня излечить нельзя, хочу я того, или нет, – с жаром возразил Ян, но и сам знал, что аргумент его для нынешней Маши зыбок и безоснователен. И это было хорошо.
– Ну, ладно. Если бы и меня нельзя было вылечить? Тогда бросил бы?
– Я – нет!
– И я – нет. Что есть, то есть. Главное ведь, что мы вместе?
Ян ответить уже не мог – перехватило горло, и вместо слов обнял свою единственную отныне женщину, спрятал горевшее лицо в ее волосах. Так они и сидели молча бог знает сколько времени. Потом отпустило, полегчало.
– Ирена, вот ведь, дрянь. Я ее непременно накажу, чтобы накрепко запомнила, – сказал, наконец, Балашинский, словно таким образом хотел искупить сегодняшние Машины беды.
– Не надо никого наказывать. Я прошу. – совершенно искренне взмолилась Маша, – Знаешь, говорят, худой мир лучше доброй войны.
– Ты не понимаешь, чего она добивалась! Чего хотела, и почему. Она…, она была раньше…, понимаешь, она…
– Не надо. Ничего мне не объясняй, – Маша каким-то внутренним чутьем уже знала, что с таким трудом пытается объяснить ей Янек, и не хотела для него нового унижения. – Меня ведь тогда еще не было.
– Ты знала о ней…, о моих с ней отношениях и раньше? Кто тебе сказал? – забеспокоился Балашинский.
– Никто не говорил. Да я бы и не поверила. Я же считала ее твоей сестрой. Это я уже сейчас догадалась. Но ты ее не суди. Если бы ты ушел от меня к другой, даже если бы никогда не любил, я бы не знаю, что натворила. Пообещай, что не тронешь Ирену?
И он, конечно, пообещал. Хотя это обещание далось Балашинскому с трудом: руки чесались поставить зарвавшуюся дамочку на место. Но Маша уже заговорила о другом.
– А остальные твои родственники – они тоже никакие не родственники на самом деле? Не подумай, что для меня это имеет значение. Просто интересно, – Маша спросила, чтобы разрядить ситуацию, но отчасти и из естественного любопытства.
– Нет, конечно. Но удобнее, чтобы нас считали именно одной семьей. – ответил ей Ян, и счел разумным разъяснить кое-что еще: – Ты не думай, их никто не заставлял. Каждый здесь добровольно, по собственным причинам и обстоятельствам. И каждый сам делал свой выбор с открытыми глазами. За исключением одной лишь Риты – с ней произошел несчастный случай. Но она прижилась лучше многих, и, кажется, единственная в семье, кто полностью счастлив и всем доволен. И вот еще что: не каждый в нашей общине убивает, хотя кровью, конечно, питаются все. Фома, тот в жизни никого пальцем не тронул, не говоря уже о наших домохозяйках. Они только наблюдают, и то лишь затем, чтобы не отрываться от семьи. Вроде как объявляют: мы все одно целое. Хотя и Наталья и Александра частенько украдкой отводят глаза. Но это как раз нормально. Моя мать тоже никого не убивала, и видеть этого не могла. Отец и дядя ей приносили.
– Ну, значит, все не так уж плохо, – ответила Маша, ласково и успокаивающе, – и знаешь что, давай-ка ложиться спать. День был тяжелый, и ночь не то, чтобы задалась.
А через неделю была свадьба. Такая, какой ее и затевали. Пышная и фееричная. Пришла и Ирена. Но самым большим праздником для семьи явилось то, что Маша осталась с ними, приняв каждого таким, как есть, хотя и не присоединившись к общине физически. Впрочем, многие не без оснований полагали, что это дело времени.
Полной неожиданностью, однако, стало в скором времени появление на свет маленького Лелика, хотя Тата и уверяла Машеньку, что та вытащила счастливый билет, один из миллиона. Рождение ребенка, объясняла Тата, когда один из родителей "вамп", а другой лишь человек, редчайшее, почти невозможное дело. Сама Маша ее словам не очень доверяла, считая, что на самом деле просто не было возможности толком проверить это утверждение на практике. И то сказать, ее брак наверняка единственный в своем роде. По крайней мере, в общине ни о чем подобном не слыхали, а значит, в прошлом Янека и его родичей подобные вещи никогда не случались.
Лелик и стал со временем пусть шатким, но все же мостиком, между Машенькой и Надеждой Антоновной. Старшая Голубицкая в гости к зятю-бандиту гордо идти отказалась, но Машеньку с внуком у себя приняла. Яну мнение о нем новоявленной тещи было до лампочки, но он счел свои долгом, больше для Машенькиного спокойствия, помогать Надежде Антоновне деньгами. А теща, помолодев и приодевшись, переехала в Крылатское, прикупив на "криминальные" деньги трехкомнатную квартиру с евроремонтом, и вскоре вышла замуж за коллегу-невропатолога, хотя наличных средств, выдаваемых ей регулярно ненавистным зятем, хватило бы, чтобы содержать и Ди Каприо.
И все бы было ладно в датском королевстве, если бы не призрак отца Гамлета. То есть Ирена.
ГЛАВА 23. БИБИГОН
Плотный снегопад, затянувшийся с ночи, навевал тягучий сон, однако, нежиться в постели времени не было. За окном – ледяная река и стынущая гранитом набережная, с деревянным, притулившимся к ее монументальному боку, корабликом, сказочно-наивным в кружащихся, снежных хлопьях. На палубах кораблика, ныне стоявшем на вечном приколе и переделанном под уютный ресторан, жизнь еще и не начиналась, а вернее, только недавно закончилась. Везунчик мог теперь спать спокойно до самого обеда.
Но Ирене пора было вставать и уж, конечно, давно следовало разбудить заночевавшего друга. Будильника в ее квартире сроду не имелось, но Ирена, как и все "вампы", мало нуждавшаяся в продолжительном сне, никогда еще не просыпала. А вот у приятеля ее могли возникнуть и проблемы, хотя его мобильный страж пока не подавал голоса. Так что Ирена решительно стянула с сердечного дружка пуховое одеяло.
Полковник Курятников без одеяла, в первозданной наготе, выглядел не очень презентабельно, даже несколько гротескно. Хотя полнотой он был обижен и за физической формой следил исправно, одни только волосатые до курчавости ноги, в синих, выпуклых венах, похожих на скрученные веревки, эстетику его голой натуры убивали начисто. Но что же поделаешь в сорок четыре-то года! И это при собачьей работе опера, когда волка кормят сами знаете что. К тому же Курятников препротивно храпел во сне, не как все порядочные мужики, басом и равномерно. Нет, его храп больше походил на визги ведомой под нож мясника свиньи, с высокими руладами и непредсказуемыми переливами оттенков. Уснуть под подобный аккомпанемент могла разве только Ирена с ее стальными, непрошибаемыми нервами.
От холода Аполлинарий Игнатьевич тут же проснулся, и повернувшись с бока на спину, явил фасад своего тела во всей его шерстистой красе.