– Иришечка, солнышко, уж ты мне – кофейку! – детским, капризным голоском проворковал Курятников, и сел на край кровати, шаря по полу босыми, корявыми ступнями в поисках теплых, байковых тапочек.
– И кофейку, и ням-ням. А пока – живенько умываться… Ну-ка, брысь в ванную! – строгим, материнским голосом приказала Ирена в ответ на недовольную гримасу Аполлинария Игнатьевича. Впрочем, это была всего лишь ритуальная утренняя мистерия, исполнявшаяся с добровольным удовольствием обеими сторонами. – Давай-давай. Мафия не дремлет. Вперед, на стражу мирных будней российских граждан! Смотри, без тебя всех авторитетов переловят.
– Да уж, они переловят. Пока пистон не вставишь, никто задницу от стула не оторвет, – заворчал Курятников, но и это тоже был всего лишь элемент игры.
А надо сказать, что к описываемому нами времени Аполлинарий Игнатьевич некоторым образом сменил не только место своей службы, но и чин, в коем он эту службу имел честь отправлять. Вот уже год, как он служил не на славной Петровке, а в рядах не менее славного российского РУБОПа, и именовался теперь уже полковником Курятниковым. То есть ушел с повышением и по достоинству оцененными заслугами. Конечно, сам он, грубоватый и в меру честный служака, пусть и послушный начальству, ни за что бы новую звезду на милицейские, незапятнанные свои погоны так просто и скоро бы не получил. Но и мадам не дремала. Был у нее в этом деле и собственный интерес. Оттого в нужный момент кому надо были поднесены солидные презенты, и один соблазненный ею, но благодарный бабник-чинуша вовремя сказал, где следует, свое веское слово.
Квартира, объемистая, переделанная многосемейная коммуналка, наполнялась упоительным, летучим запахом кофе, какой не купишь в обычном супермаркете. Сей благородный напиток в специальной обработке зернах ввозился контрабандой из-за границы по сочинско-турецким каналам для самого хозяина, и Ирене, тоже любительницы кофейных прелестей, перепадало из запасов Большого дома.
– Тебя подбросить? – как обычно поинтересовалась мадам, когда полностью одетый и даже умытый Курятников покончил с обильным завтраком.
– До угла, рыбонька моя, до угла! А дальше – мы уж пешочком, – как обычно ответствовал Апполинарий Игнатьевич. Не хотелось ему отсвечивать у служебного заведения своей завидной любовницей, а уж тем более ее сверх меры завидной машиной.
Бедный полковник и сам не понимал, чем уж так он приглянулся столь богатой и красивой даме, у которой до него не было недостатка в кавалерах денежных и влиятельных. И то вспомнить – как и при каких обстоятельствах свели они с Иришкой знакомство. Не кто-нибудь, депутат Государственной Думы и не из последних скончался тогда, четыре года тому назад, на божественных ее ручках. А как убивалась! Не корысти ради, видать, сожительствовала, а из нежных чувств. Что и следствие подтвердило. Убийцу же в тот раз сыскали быстро, благо ходить было недалеко. И загремела моделька-мандавошка туда, куда Макар телят не гонял. Уж как отпиралась, какие сцены и драмы разыгрывала, руки на себя наложить грозилась. Да только какие руки в Бутырском СИЗО! Пусть спасибо скажет, что комитетчики ее финтифлюшистое высочество тогда в Матросскую Тишину не закатали, а ведь легко могли, только не стали на такую говнюшку разоряться. Улики – вот они все, как одна, на лицо были. Попарилась девочка недельку с обстоятельными рецидивистками и сама закуковала: хочу, мол, на допрос, в полную сознанку. А не залупись она поначалу, глядишь, и следователь наш Еремеев, мужик в общем-то не злой и до молоденьких дур жалостливый, так бы и скостил ей маленько в бумагах за хорошее поведение. И не пошла бы в суд с волчьим билетом.
Если бы Ириша в тот раз оказалась при делах, а он своей властью ее из помойной ямы бы вытащил, то любовь можно было объяснить хотя бы женской благодарностью. Но, чего не было, того не было и врать ни к чему. О чем вообще говорить, ведь Ирочку Синицыну Курятников толком допрашивал всего-то один раз. Потом приглашал на беседы больше для вида, да и она не отказывалась, глазки строила и поощряла. Когда приходила и без приглашения, и Курятников, если находился на месте, спускал для нее пропуск, хотя шляться по Петровке Ирочке было глупо и совершенно незачем, но сказать "нет" он не мог. Правда, Ирочка, умница, быстро все усекла, и место встречи было решительным образом ею изменено. А когда этим местом вдруг как-то само собой оказались ее внушительная квартира и не менее внушительная в ней кровать, Аполлинарий Игнатьевич неожиданно обнаружил, что ни от встреч, ни от Иришкиной кровати отказаться он уже не в силах. И, бог свидетель, не отказывался. Вот уже четыре года. Иногда ощущал себя почти что женатым человеком, однако, предложение делать все же не решался. Куда ему такую жар-птицу, да и возраст. Оставалось только ждать, когда он, Курятников, естественным образом надоест своей богине, и та его покинет по собственному желанию, после чего, ему, старому и никому не нужному, останется только утопиться в реке под ее окнами.
О причинах своего карьерного, внепланового продвижения Курятников, если и не знал наверняка, то, определенно, догадывался. Но Иришке ничего не сказал ни тогда, ни потом. Ни к чему было обижать, и забота ее, по всему, выходила приятной. Напрямую Аполлинарий Игнатьевич благодарностей не говорил, но иногда, как бы случайно и со значением, называл милую Ирочку своим ангелом-хранителем. Конечно, о фонде и о тех, кто стоит за его спиной, Курятников по долгу службы не мог не быть осведомленным, и слава о его потусторонних учредителях ходила темная, но не так, чтобы слишком дурно пахнущая. На очень уж большие выходы и фигуры завязанная. А это – почти что уже власть. Ведь она, власть, тоже не всегда в белых одеждах ходит, Курятникову ли не знать. Иногда и серым, грязным плащом бывает прикрыта. И коли нужна власти эта серость, коли дозволяется ей существовать, то не его, Курятниковское, это дело. В такие вещи сунешься – без головы высунешься.
А Ирочка, что же! И фонд ее сам по себе вещь нужная и полезная. Не все же нам на Голливуд оглядываться, пора и свои таланты миру являть. Особенно молодые. Но на это тоже деньги нужны и немалые. А деньги, они известно у кого. И не просто красивой женщине эти деньги из заветных карманов выудить, да еще на такие сомнительные и малоприбыльные цели. Тут уж приходиться, как в поговорке: мы – вам, вы – нам. И никуда не денешься. Ирочку не то, чтобы осуждать, ею восхищаться надо. Ведь могла давно завести себе постоянного хахаля побогаче, даже и замуж выйти, и послать этот фонд подальше вместе с его учредителями. Так нет же, бьется, как рыба об лед, с молодыми дарованиями, и не с молодыми, но до халявы жадными, тоже. Значит, душой за дело болеет. И его самого подобрала, небось, как приблудного щенка, пожалела, пригрела и оттого полюбила. Что же, он, Курятников, совсем не против, щенком так щенком, лишь бы подольше не прогоняли.
Самого, главного владельца денежных потоков, Аполлинарий Игнатьевич, разумеется, никогда в глаза не видел. Тот, по слухам, на людях бывать не любил и популярности себе не искал, ни светской, ни телеэкранной. Кличку в определенных кругах имел уважительную и неблатную – Хозяин. А вот с представителем его, адвокатом и уполномоченным по делам знаваться приходилось. Человек он был хоть и молодой, но обстоятельный, слов на ветер не бросал и вообще тратил их скупо, ничего сверх необходимого. Такого не заговоришь. И имя его звучало солидно, хотя и отдавало слегка поповщиной – Михаил Валерианович. Познакомила с ним Курятникова, конечно, Иришка.
Аполлинарий Игнатьевич при знакомстве тогда профессионально заподозрил неладное, как был все же лицом должностным и из карающего ведомства. Про себя решил, что твердо даст новому знакомцу понять – взяток не берет и брать в будущем не намеревается. А с Иришкой уж потом как-нибудь объясниться, она баба добрая и не вредная. Но Михаил Валерианович ничего такого не предлагал и даже намеком не озаботился, словно подполковники с Петровки в его друзьях числились пачками. "Рад. Очень рад. Знакомству." – только и сказал да руку пожал, и больше уж конкретно к Аполлинарию Игнатьевичу не обращался, а как бы разговаривал с ним и с Иришкой одновременно. Да и то недолго. Дело-то было в ресторации, на двадцать третье февраля, не до разговоров, когда закуска стынет.
Однако, попович о знакомстве не напоминал и впоследствии, хотя обмен визитками и состоялся. Ни лично, ни косвенно, через Ирочку. Выходило, что Курятников Михаилу Валериановичу ни за чем не был нужен. Аполлинарию Игнатьевичу в какой-то момент сделалось чуть ли не обидно. Неужто же он такая шестерка в колесе, что людям сильным и вращающимся около не до его "скромной" фигуры. Но адвокат Михаил не звонил и никаким другим образом не объявлялся, дружка-наркомана с кичи вытащить не просил. Не то, чтобы Курятников бросился вытаскивать или помогать хоть советом, но само обращение и последующий отказ с благородным негодованием очень бы не помешали Аполлинарию Игнатьевичу покрасоваться своей принципиальностью в Ирочкиных глазах. Но к услугам, оплачиваемым и деликатным, его никто не призывал. И в какой-то момент, уязвленный Курятников не выдержал. Спросил у Иришки, отчего ее юридический куратор воротит от Курятникова нос, мог бы и привет передать, благо с Ирочкой видится почти что каждый божий день.
Пожелания его определенно дошли до адресата. И был получен ответ на ожидания. "Как дела?" и "как здоровьице" и вообще "как оно, ничего себе?". И предложение при неопределенном случае попить пивка. Да еще плюс извинения, что оторвали от дел. Курятников извинения принял и насчет пивка не возражал. А вскоре и случай определился. На Ирочкин собственный день рождения, в аккурат пришедшийся на июнь, на самое его начало. Стало быть, по гороскопу богине выпадали в Зодиаке двуличные Близнецы, но Курятников к астрологии и ее приговорам относился скептически, в предписываемые звездами характеры не верил. Оттого к празднованию отнесся с почти юношеским энтузиазмом: выкроил из блохи кафтан. То есть "удачно" заначил копеечку с милицейского своего содержания. На настоящий подарок, понятно, Аполлинарий Игнатьевич не замахивался, не с его доходов, но на памятный пустячок средствами располагал. Презенты в виде парфюмерии отпали сразу: у богини французские флаконы имелись в количестве, достаточном для ежедневного мытья полов. А Курятников совсем не хотел, чтобы его подарок, пусть и скромных достоинств, затерялся в рутинном однообразии. После продолжительных и старательных размышлений был куплен симпатичный плюшевый щенок, рыжий и ушасты