От мамки-покойницы Люське достался в полное владение саманный домик в Мацесте, с прирезанным к нему небольшим огородом. Домик, пусть и неказистый на вид, имел две, смежные между собой, хоть и небольшие комнаты, и пристроенную к нему деревянную, неостекленную веранду, выкрашенную зеленой, заборной краской и жутко скрипучую. Зато неоспоримым достоинством усадьбы являлся проведенный в дом всамделишний водопровод, так что не нужно было бегать с ведрами на близлежащую уличную колонку. В смысле остальных удобств в домике наличествовали лишь свет и ОГВ, туалет отдельно сосуществовал в виде щелястой, деревянной будки напротив ветхого сарая. Люська все собиралась поставить в чулане газовую колонку для нагрева воды и завести настоящую, городскую ванну , но, конечно, так никогда и не собралась, что в отсутствие в их доме постоянного мужчины было неудивительным. Оттого мыться по генеральной программе приходилось в душевой пансионата, по мелочи же грели воду на плитке в тазу.
Огородишко же, невеликий размерами, Люська содержала в порядке. Тут тебе и зелень, и огурец с помидором, и даже кабачок, и на рынке тратиться не надо. Курей и прочей домашней живности Люська не заводила. Негде, да и возиться было неохота. Целый год с нескольких куриц не прокормишься, только больше денег на зерно изведешь. Да еще подспорьем были пышные кусты малины, которые, собственно, в отсутствии всякого иного ограждения, отделяли Люськин участок от соседних, и абрикосовое дерево, росшее сбоку от веранды, дававшее тень и сочные плоды в урожайный, без заморозков, год. Варенье, абрикосовое и малиновое, Люська каждое лето варила исправно.
Не то, чтобы Люська недолюбливала свою случайно образовавшуюся дочурку, все же живой человечек рядом, но и особенными материнскими заботами Иришке не докучала. По-своему Люська, безусловно, привязалась к девочке, хоть и родила ту по бабскому недомыслию, но вот возиться с несмышленышем было ей недосуг. Опять же соседи и всяческие Люськины знакомые. Прижитый неизвестно от кого ребенок доброй славы одинокой женщине никак не добавлял. Оттого росла маленькая Иришка вольно, как полевой сорняк. Без надлежащего досмотра и дисциплины. А до школьного времени так и попросту на улице. Матери ее и в голову не приходило определить девочку хоть в самый, что ни на есть, завалящий детский сад, ведь никак не обойтись было при устройстве без хождений и хлопот, с просьбами и унижениями, а ничем таким Люська не собиралась себя обременять. Когда Иришке стукнуло три года, мать отказалась и от услуг соседской досужей старушки, за двадцатку в месяц приглядывавшей за малышкой. Так, по необходимости, Ирочка Синицына с раннего детства сделалась совершенно самостоятельной. Уходя на службу, частенько включавшую в себя и ночное время суток, Люська оставляла Иришке еду: закутанную в огрызок одеяла кашу и бутерброды с вареной, мокрой колбасой, иногда и плитку шоколада, дополнительный презент от постояльцев. Иногда, мать, измотанная жизнью и ночными удовольствиями, про еду забывала, и тогда Ирише приходилось выкручиваться самой. Пока была совсем маленькой и не освоила еще простейшую премудрость приготовления той же каши из перловой и манной крупы, Иришка перебивалась огородом и вояжами по сердобольным соседям. Те кормили ребенка охотно, словно в назидание и в укор, в куске никогда не отказывали, иногда чужая мать или бабка, вздохнув, гладила бесхозную Иришку по голове и на прощанье совала в руки пряник или домашний пирожок. Но Ириша, когда и умышленно спекулировавшая на соседской доброте, однако, уже и в маленькие свои годы осознавала, что в ее положении есть что-то некрасивое и позорное. При ее появлении взрослые зачастую шушукались, а отцы хлебосольных домов, где христарадничала Иришка, лишенные женской тактичности, позволяли себе и грубые шутки, высказываемые маленькой, незванной гостье прямо в лицо. "Яблоко от яблони, мать таскается, и эта туда же" составляли еще самый невзыскательный репертуар.
И все же улица – великая школа выживания для тех, кого судьба намеренно оставляет с жизнью один на один. Иришка оказалась способной и даже талантливой ученицей. Для начала ей пришлось усвоить простейшую аксиому – крохотными и слабыми своими кулачками защитить себя она никак не сможет, а значит, надо искать иной способ, помимо драки и уличной ругани. И способ нашелся, на первых порах, опытным путем.
Как-то раз, разодравшись с соседским Петькой, шестилетним внучком той самой досужей старушки, сильно поколоченная им Иришка, не выдержав обиды и боли, разрыдалась прямо на улице, на пыльной обочине у калитки Петькиного дома. На громкий ее рев из соседского дома выскочили мать и приезжая Петюнина тетка, посмотреть что случилось. Обнаружив у калитки вывалянную в пылище, похожую на дранную кошку, Иринку, рыдающую в три ручья, и рядом смущенного собственного сыночка, обе женщины справедливо предположили драку между обоими детьми с наглядным ее исходом. Петюнина тетка, взглянув лишь раз на Иришку, сразу отвернулась и поджала губы. Однако, Петькина мама, движимая чувством справедливости и нежеланием разлада с соседкой, грозно двинулась к сыночку с кухонным полотенцем в руках. В глазах Петюни вспыхнул вдруг неподдельный страх, он глянул на всхлипывающую Иринку жалко и просительно, словно мог надеяться на ее невозможную защиту. Тут и посетило пятилетнюю Иришку ее первое озарение.
С криком: "Не надо, тетя Надя, это не он!" Иринка бросилась суровой матери наперерез. "Это хостинские мальчишки, они у нас малину крали, а я не давала. А Петюнька меня защитить хотел, только не добежал!" – затараторила девочка, схватив тетю Надю, мать Петьки, за подол халата, словно опасаясь, что та недослушает и все же огреет своего сыночка жестким, вафельным полотенцем. Петюнина мать на мгновение недоуменно замерла, потом кивнула и заулыбалась, тетка тоже посветлела лицом. Сам же Петька стоял, зажмурившись, не веря в собственную удачу, в то, что на этот раз лиху беду пронесло мимо него.
– Бедненькая ты моя, надо же как изваляли! И черт бы с ней, с той малиной. Я с Люськой-то и своей поделюсь. Оно так, по-соседски все ж, – Петькина мать присела перед заплаканной девочкой на корточки, осматривала синяки и повреждения в одежде. Потом повела за руку в дом – умыть и причесать, заодно и ласково поманила Петьку: – Пойдем, кисельку положу. Ишь, защитник выискался, ну надо же!
И тетя Надя, довольная, засмеялась. За ней прошлась смешком и тетка, тоже польщенная рыцарским поведением племянника. Отблеск семейной гордости за Петюнины достоинства упал и на беззащитную Иришкину голову. Даже зловредная тетка уже не смотрела на девочку косо, а принесла откуда-то дешевенькую, синюю капроновую ленточку. Подарила. Иринка, наращивая успех и постигая правила игры на ходу, ленточку, дрянную и на ее неискушенный взгляд, взяла с трепетной благодарностью и попросила тотчас ее повязать. Тетка ленточку не без удовольствия завязала в кривой и лохматый бант, очевидно, казавшийся ей верхом совершенства, и пошла в погреб за остывающим киселем. Ирочка не только получила здоровущую порцию киселя заодно с обалдевшим от счастья Петюней, но и свежий бублик, осыпанный вкуснейшим маком, на дорожку. Надо ли говорить, что с этого дня Петюня не только не обижал свою догадливую подружку, но и всячески оказывал той протекцию перед остальными соседскими сорванцами.
Так оно и шло. За одним уроком следовал другой, и маленькая Ирочка потихоньку набиралась полезного ума-разума. Пока однажды не поняла, что вся жизнь ее – абсолютное и полное дерьмо.
К восьмому классу школьные ее приятели и подружки стали потихоньку определяться на будущее. Кто оставался заканчивать полноценную десятилетку, кто поступал в престижный техникум или училище. Школа, в которую волей случая мать определила Иринку, хоть и считалась самой обычной, дворовой, без уклонов и языков, все же стояла в хорошем районе и учила детей в основном из средне, а то и из более чем хорошо обеспеченных семей. Даже те из сверстников, чьи родители были многодетны или попросту бедны, не оставались обделенными заботой. Папы и мамы в меру сил старались пристроить своих чад к обучению выгодным материально и перспективным в будущем специальностям.
Иринка и сама не прочь была бы поступить в училище гостиничного хозяйства или медицинское, об институте она не смела и мечтать. Но без протекции или солидного подношения и то и другое было равно невозможно. Тем более с тройками в аттестате. Да и как могла она миновать этих троек, если собственной ее матери было недосуг наставлять дочь на путь усердия и знаний. Нет двоек и ладно. Так и повелось еще с первого класса. А когда Иринка осознала необходимость школьных баллов, то время оказалось безнадежно упущенным. Самостоятельно девочке догнать отличников выходило делом невозможным, о репетиторах же не могло быть и речи. Учителя и вовсе в помощники не годились. Задарма стараться ради посредственной, пусть и послушной, ученицы дураков не нашлось.
Думала Иринка, а как же, не без этого, пробудить в матери хоть какие-нибудь, если не родительские, то на худой конец, просто амбициозные чувства, и найти для дочери лучшие возможности. Но Люська, к этому времени полинявшая и раздобревшая, опустилась совершенно, и плевать хотела и на Иришку, и на ее жизненные перспективы. Из "Дома Актера" незадачливая официантка давно уже уволилась. Точнее сказать, была уволена за выход на работу в подпитии и пререкания с отдыхающими, многие из которых, люди все значительные и обидчивые, на Люську неоднократно жаловались. И Люська определилась, не без помощи молоденького водителя Рафика, развозившего на грузовом мотороллере молочные заказы по пансионатам и санаториям, торговать к его дальним родственникам на городской рынок. В ведение Люськи поступил кусок прилавка, летом занятый зеленью и помидорами, осенью и зимой – расцвеченный в оранжевые цвета хурмой и мандаринами. Заработок был бы ничего себе, если бы Люська хоть иногда доносила б его до родного дома. Но подобный праздник в последнее время случался все реже.