.
И все же, если быть честными, нельзя сказать, что физическое сообщество приняло позитивизм, – оно приняло лишь его удобную для практических целей упрощенную имитацию. Верификационная теория смысла на деле не могла обосновать большинство положений копенгагенской интерпретации[448]. И мало кто из физиков действительно считал, как считали члены Венского кружка, что электронов не существует. Принятая физиками позиция была просто карикатурой позиции позитивистской. Если что-то нельзя увидеть, то какое нам до этого «что-то» дело? Ведь то, что нельзя увидеть, все равно не имеет никакого содержания и смысла. А если кого-то это все равно не убеждает, для них заготовлена груда заимствованных у позитивистов (хотя и попутно при этом искаженных) аргументов, которые доказывают, почему это так, – и их вполне достаточно, чтобы большинство людей могло об этих материях не беспокоиться, особенно когда вокруг столько разнообразнейшей интересной работы для тех, кто владеет математическим аппаратом квантовой физики.
Эта мультяшная пародия на позитивизм, невзирая на все ее недостатки, вполне устраивала практически мыслящих физиков, работавших во время и после Второй мировой войны. И некоторые члены Венского кружка, такие как Шлик и Франк, действительно утверждали, что у копенгагенской интерпретации есть серьезное философское основание, коренящееся в общепринятых фундаментальных положениях логического позитивизма. Но война, прояснившая перспективы копенгагенской интерпретации, одновременно омрачила судьбы самих позитивистов.
У Венского кружка серьезные неприятности начались в середине 1930-х, когда на Европу надвигался фашизм. Стремительно ухудшающаяся политическая ситуация убедила некоторых из его лидеров и их коллег, что им лучше вообще расстаться с Европой. В 1933 году, когда Гитлер пришел к власти, Райхенбаху пришлось оставить Берлин и бежать в Стамбул, где он потом несколько лет работал в университете. Примерно в это же время фашисты захватили власть в Австрии, и к 1934 году Чехословакия оказалась в шатком положении единственного еще функционирующего демократического государства Восточной Европы. Карнап, который за несколько лет до этого переехал в Прагу и преподавал в Пражском университете, понял, куда дует ветер. При содействии американского позитивиста Чарлза Морриса в 1935 году Карнап переехал в Соединенные Штаты и вскоре получил место в Чикагском университете. Шлик оставался в Вене, но и у него появились серьезные политические проблемы: и новое фашистское правительство, и австрийские нацисты видели в нем политического и идеологического оппонента (которым он и был), а наци еще и объявили его евреем (которым он не был). В 1936 году австрийское правительство отказало Шлику в выдаче выездной визы для поездки в Копенгаген на конференцию, проходившую в доме Бора. Наутро в первый день конференции, в те самые часы, когда Бор и Франк представляли в Копенгагене свои доклады, на ступенях у входа в Венский университет к Шлику подошел его бывший студент, Иоганн Нельбек. Он четыре раза выстрелил в Шлика в упор; Шлик умер на месте. Нельбека схватили. Он сознался в содеянном и был признан вменяемым. Однако австрийские нацисты вцепились в это дело и представили его прессе в искаженном виде. За это убийство Нельбека приговорили всего к десяти годам тюрьмы. Когда в 1938 году Австрия в результате аншлюса стала частью нацистской Германии, Нельбек подал прошение о помиловании. В нем он пишет (говоря о себе в третьем лице): «Своим деянием, в результате которого был устранен еврейский преподаватель, пропагандировавший учения, враждебные и разрушительные для нации, он оказал важную услугу национал-социализму, а в результате этого акта за национал-социализм и пострадал»[449]. Нельбек был помилован нацистами после того, как отбыл всего два года из назначенного ему тюремного срока.
К тому моменту, когда в 1939 году разразилась война, единственным из основных членов Венского кружка, еще остававшимся в континентальной Европе, был Отто Нейрат. После захвата власти в Австрии фашистами он бежал в Нидерланды, надеясь продолжать свою международную деятельность из Гааги. В 1940 году он и его ассистентка сумели бежать из горящего Роттердама на лодке в Англию – нацисты вошли в Гаагу спустя несколько часов после его бегства. После войны предпринимались попытки возобновить деятельность кружка, но внезапная смерть Нейрата в декабре 1945 года положила им конец. Позитивизм как философское течение еще продолжал свое существование под новым названием «логического эмпиризма», но великая мечта Венского кружка о всемирном политическом, философском и научном позитивистском движении была мертва.
Если еще и оставались какие-то надежды на возрождение международного объединения вокруг позитивизма, они быстро рассеялись в послевоенной политической атмосфере Соединенных Штатов. После Второй мировой войны там стремительно распространилась антикоммунистическая истерия, а начавшаяся холодная война остудила активность во всех областях интеллектуальной деятельности, не исключая и философию. Движение «Единство науки», с его леволиберальной политической направленностью, антирелигиозной философией, интернационалистскими устремлениями, казалось некоторым подозрительно похожим на какой-то прокоммунистический левый фронт. В эпоху всеобщего ужаса перед «красной угрозой», как раз когда по тем же причинам отправили в ссылку Дэвида Бома, в руководимом Дж. Эдгаром Гувером ФБР составлялись досье на Карнапа, Франка и других светил позитивизма. Испытывая сильнейшее давление, заставлявшее их воздерживаться от любой политической деятельности, позитивисты были принуждены сосредоточиться исключительно на вопросах логики и философии науки – на том, что их оставшийся в таком далеком прошлом манифест когда-то назвал «ледяными вершинами логики»[450].
Но последний удар позитивизму нанесли не внешние геополитические силы и не роковая разрушительная случайность – он был нанесен изнутри самой философии. Новое поколение философов нашло новые аргументы против ряда центральных положений позитивизма, аргументы, которые обнажили несостоятельность верификационной теории смысла и инструменталистского подхода к науке – и заставили философов науки отвернуться от копенгагенской интерпретации.
Одним из молодых философов, посетивших Венский кружок в пору его расцвета, был блестящий американский студент с невероятным именем Уиллард Ван Орман Куайн. В 1932 году он написал докторскую диссертацию по математической логике в Гарварде, а на следующий год получил грант на поездку в Европу. Там он познакомился со Шликом, Франком, Айером и другими ведущими позитивистами. Шесть недель он учился у Карнапа в Праге – «мой первый поистине значительный опыт интеллектуального воспламенения живым учителем, а не мертвой книгой»[451], говорил Куайн об этом впоследствии. Вернувшись из Европы «верным учеником Карнапа»[452] (и с семью долларами в кармане), Куайн снова отправился в Гарвард и стал вести там занятия по позитивистской философии. Кроме того, он получил важные результаты в области математической логики. Но пока Куайн работал и преподавал – с перерывом на период Второй мировой войны, когда он занимался взламыванием кодов шифровок, перехватываемых с нацистских подводных лодок, в нем зрели и накапливались сомнения в позитивистской догме. Наконец в 1951 году плотину прорвало: Куайн написал работу, которая поставила позитивизм на колени.
Статья Куайна «Две догмы эмпиризма» метила в самое сердце позитивистской программы – верификационную теорию смысла[453]. Куайн обратил внимание на то, что не существует способа проверить единичное утверждение – все попытки верифицировать утверждение неизбежно включают в себя предполагаемую истинность других утверждений, которые сами отягощены той же проблемой. Пусть, например, пульт дистанционного управления вашим телевизором не действует – телевизор не включается. Вы подозреваете, что у пульта сели батарейки. Вы можете это проверить, сменив батарейки, и попытаться снова включить телевизор при помощи пульта. Вы делаете это – телевизор заработал. Значит ли это, что вы были правы? Нет. Вполне возможно, что батарейки в пульте вовсе не были разряжены. Например, в пульте случилось короткое замыкание и он то работает, то нет, какие бы батарейки вы в него ни вставляли. А может, старые батарейки вставлены не тем концом, а вы этого не заметили – просто вытащили их, а новые вставили правильно. Или, может, произошло что-то более экзотическое: телевизор на самом деле сразу включился, когда вы в первый раз попробовали включить его пультом, но таинственным образом изображение стало инфракрасным, а звук передавался в ультразвуковом диапазоне, так что вы ничего не видели и не слышали. После того как вы сменили батарейки, телевизор вернулся в нормальный режим – но не потому, что вы их сменили. Последний случай выглядит очевидно нелепо – как же это могло случиться? Но дело по-прежнему в том, что, проверяя работу батареек в пульте, вы предполагаете действительными множество разнообразных фактов окружающего мира – все ваши предположения основаны на вашем предыдущем опыте, и любое из них может, в принципе, оказаться неверным. И конечно, это справедливо не только для предположений о батарейках в дистанционном пульте; так происходит верификация любого утверждения. Выглядывая в окно и говоря «На дворе дождь», вы предполагаете, что ваш взгляд сквозь оконное стекло дает вам точную картину мира за окном, что ваши глаза функционируют правильно и что потемневший дневной свет и падающие капли действительно связаны с дождевой тучей, а не с космическим кораблем пришельцев, загородившим Солнце и брызгающим на вашу лужайку какой-нибудь экзотической субстанцией. Итак, вы никогда не можете проверить отдельное утверждение: вы всегда упираетесь в верификацию всей полноты вашего знания о мире или, по крайней мере, очень большой части этого знания. Как говорит об этом Куайн, «наши утверждения о внешнем мире предстают перед трибуналом нашего чувственного опыта не индивидуально, но только в виде корпоративного единства»