– Это крик человеческой души в эпоху, когда слова ничего не выражают или лгут.
– Не будь наивным, Петер Адам Смит, – отвечала Катя. – Лгут люди. Они могут делать это и аккордами, и красками, и мимикой с жестами.
– Кэтрин, ты точно медицинская сестра?
– А что, у медработников души не кричат в изолгавшемся мире?
Петер пристально посмотрел на нее и растерянно улыбнулся:
– Да, надо уточнять, ты русская медицинская сестра.
Тем не менее Трифоновой в голову не пришло отказаться от их вылазок. Она неустанно моталась с Петером, да еще и подбивала его, выбравшись из одного культурного центра, зайти в какой-нибудь другой. Ее увлечением сразу стали посетители. Они были разными, но у всех блестели глаза. Каждый переживал свое, но разобщенности не чувствовалось. Наоборот, создавалась единая энергетика, что было парадоксально и здорово.
Однако месяц, вместивший в себя так много, кончился. В последнюю ночь перед расставанием Катя с Петером совсем не спали. Изредка жадно пили воду из пластиковых бутылок. Только в сухие воспаленные глаза ее залить было невозможно. Петер однажды не выдержал и плеснул себе в лицо, пробормотав что-то о пользе слез. Катя лихорадочно держалась. Когда опомнились, пришлось спешно натягивать белье, джинсы, футболки, кроссовки, чтобы не опоздать в аэропорт на утренний рейс. Хорошо, что вещи были собраны заранее. Парень еще в квартире машинально взял сумку и потащил ее сначала к такси, потом к стойке регистрации. После такого впору было признаваться друг другу в любви. Но Катя сказала:
– С тобой было замечательно. Оказывается, во всех своих прошлых отношениях я всегда думала, что будет дальше, не сделает ли любовник предложение, когда, где. Я боялась его вспугнуть, подлаживалась, подстраивалась и ждала. И эта неизвестность все портила. А с тобой я просто наслаждалась. Мне придется многое пересмотреть в отношениях с мужчинами.
– Я вообще с тобой излечился. Раньше не мог лечь с девушкой в постель, пока она не скажет, что читала мою последнюю колонку, и не разберет текст досконально. Возбуждала любая рецензия, но от ее содержания зависел секс. Честно говоря, с доброжелательными критиками я был грубее. Ты научила, что лучше не укладывать журналистику в свою постель. Что то, как я пишу, не имеет отношения к той, кого я ласкаю. Я никогда тебя не забуду.
Они жадно поцеловались на прощание. И разошлись в разные стороны. «Хорошо, что я не знала про его бзик с колонками, когда предлагала максимально сблизиться», – подумала Катя. У нее было великолепное настроение, она очень соскучилась по дому…
…Трифонова уже собиралась перейти к другому письму, но тут откликнулся Петер. И они печатно трепались еще минут двадцать. Он отвечал на ходу, одиноко шагая к друзьям в пивную. Жестокая Эрика уехала в Кельн навестить больную родственницу и, не исключено, переложить по-своему вещи в ее комоде и напечь булочек. Парень не мог разобраться, удручает его ее отсутствие или веселит. Катя и через три года помнила заведение, куда спешил Петер Адам Смит, и дорогу к нему. Ей было приятно сопровождать туда берлинца даже мысленно. Только выпить пива за столиком она не могла, поэтому они расстались у двери до следующей пятницы.
Дальше пришлось выбирать, чьим посланием заняться. Что беспокоило Ивана, Катя догадывалась. Александрина же была непредсказуема. И она начала с подруги.
«Кать, я все еще торчу за городом, но на следующей неделе вернусь в Москву. Ты заходишь в почту строго перед уик-эндом, и я предупреждаю тебя заранее: освободи для меня субботу. Пожалуйста. Вопрос жизни и смерти».
«Александрина, я захожу в почту по этому адресу ежедневно утром и вечером. И отвечаю сразу. Откладываю только письма над которыми надо думать. Так что пиши когда хочешь. Суббота твоя. Где встретимся? Ориентировочно когда?» – набрала Катя.
Через минуту получила кое-что любопытное: «Днем. В дорогое место не хочу из-за новых приятелей. У них извращенное воображение: с кем бы ни увидели, придумывают мерзости и сплетничают. В дешевое не пойду из-за старых. И зачем я с половиной города в юности познакомилась? Они разделились на три группы, Кать. Первые считают, что я вышла замуж по расчету, маюсь без любви, презираю богатого супруга, даю ему, мысленно воя, несчастнее их в сто раз и вот-вот начну соблазнять своего шофера или повешусь. Они меня жалеют с оттенком злорадства. И бдительно следят, не становлюсь ли я высокомерной. Если им померещится заносчивость, они меня возненавидят. Вторые завидуют и ненавидят меня открыто. Третьи скрывают те же чувства: вдруг им что-то понадобится от Мирона. Тогда его жена вспомнит их вечно распростертые дружеские объятья. Не могу видеть все эти физиономии. Так что пригласи меня в гости, Трифонова».
«Приглашаю, Барышева. То есть Стомахина. У тебя все в порядке? Все-таки полагаю, что про жизнь и смерть ты упомянула для красного словца. Мне не верится в твою усталость от людей. По-моему, чем постнее их рожи при встрече, тем тебе смешнее и интереснее».
«Кать, я всегда знала, что ты умная. Да, у меня к тебе разговор, который не стоит вести в общественном месте. Спишемся или созвонимся после выходных. Пока».
«Заинтриговала. Буду ждать», – простилась Катя.
И нахмурилась. Александрина загадала ей тревожную загадку. Мало того что собиралась прятаться, чтобы никто не отвлекал от разговора. Так еще и за неделю просила освободить для нее время. Даже не верилось, что это Барышева с ее поразительным талантом грациозно втиснуться в чьи угодно планы в любую минуту. Кажется, впервые в жизни Александрине заранее понадобились гарантии. Что стряслось? С одной стороны, дело явно терпит, с другой – она готовится к нему, как к плановой операции. Как себя ни успокаивай современной анестезией, а придется ложиться под скальпель. «Гадай, не гадай, – сказала себе Трифонова, – а все получится так, как получится. Что от меня сейчас зависит? Ничегошеньки». Она не сразу, но расслабилась. И принялась аккуратно, расходясь пальцами обеих рук от центра к вискам, массировать свой высокий лоб. Не так давно сообразила, что на нем поместится немало морщин, и занялась профилактикой. Хоть это зависело от нее. Хоть тут надо было не терпеть, а действовать.
Через минуту она оставила кожу лба в покое и открыла письмо Ивана. Три года, видя в почте его послания, шептала: «Спасибо, спасибо, спасибо. Благослови тебя Господь». Но вот уже с месяц как перестала. Не то чтобы поубавилось благодарности. Просто это чувство растворилось в ней, проникло во все клетки организма и воспроизводилось их обычным делением. Одни клетки отмирали, другие появлялись, и каждая точно знала: Иван, сын Андрея Валерьяновича Голубева, даровал ей кров. Слова перестали быть нужны и теперь скорее оскорбляли Катю. Будто без частых напоминаний она могла забыть, что чужой, едва знакомый тогда человек для нее сделал.
Трифонова устроилась поудобнее и начала читать: «Катенька, милая, мы с Синтией расстались. Все-таки она эгоистка. Значит, будет плохой матерью. И женой, само собой разумеется, тоже. В этом качестве я с ней справился бы. А вот привить бабе любовь к детям невозможно. Попытаюсь еще раз с русской. Сколько их уже было? Рита, Оля и почти преуспевшая в охмурении меня Светлана? Беда в том, что наши здесь мгновенно усваивают худшие черты американок – несговорчивость, бескомпромиссность и самонадеянность. Удивительно, те вроде с детства приучены работать в команде. Одна голова хорошо, а две лучше и тому подобное. Но в личной жизни они просто фурии. Мстят за то, что на службе вынуждены подчинять свой эгоизм командному духу тем, кого любят и кто имел неосторожность влюбиться в них. Что посоветуешь? Люблю. Целую».
«Они с Петером как сговорились, – подумала Катя. – Но тот хоть достает меня привычками одной-единственной Эрики. Хотя она десятерых стоит. Я его стерву никогда не встречала, но уже в кошмарах вижу. А этот за пару лет штук пятнадцать сменил. Рита, Оля, Светлана… Вику забыл, склеротик несчастный? Настю? Плюс Джейн, Анджела, Хлоя и еще куча девиц на одно свидание. Петер со своей спит. У Ивана до постели явно не доходит. Разве что с Джейн и Настей мог успеть – по несколько месяцев с каждой встречался. А чему тут удивляться? Один журналист и сценарист в Берлине. Он попросту не хочет жениться на сожительнице. Другой миллиардер в Нью-Йорке и твердо решил завести жену и детей. У него сплошные смотрины, а не жизнь. Нет, мальчики, еще немного, и я взбунтуюсь. Потребую разговоров о ваших коммерческих тайнах, а не о характерах ваших баб».
Вдоволь поворчав, она ответила, разумно не заикнувшись о бизнесе: «Иван, милый, ну что ты вытворяешь? Читаю я тебя день за днем и начинаю верить в то, что мир питается энергией страдания. Ее производится гораздо больше, чем энергии радости, и она устойчивей. Во-первых, страдают все без исключения. Сам знаешь, у кого суп жидок, у кого жемчуг мелок, а душа по этому поводу болит одинаково. Каждый убежден, что достоин лучшей участи. Во-вторых, удовольствие теряет вкус и ослабевает от повторов. Ты часто говоришь, что тебе даже путешествия на яхте приелись – мир оказался не так велик, как хотелось бы. А к страданию не привыкнешь. Тут все наоборот, чем чаще повторяется, тем сильнее. Так что давай, терзайся изо всех сил, поддержи человечество, а то ведь загибается в очередной раз, бедное. Что ему твои налоги и созданные рабочие места. Вот покорчишься без жены и наследников, и будет всем счастье.
Теперь о твоей одержимости. Захотел семейной жизни? Пора. Сильно-пресильно захотел? Молодец. А не думал, каким ты сам будешь мужем и отцом? Прекрасным? Но это очень абстрактно. Потому что ты ничего не знаешь о женитьбе и отцовстве. И девицы, которых ты неустанно экзаменуешь, не имеют представления о замужестве и материнстве. Не обижайся, но, может, дело не в претендентках на твои золотые руки и горячее сердце, а в тебе? Ты богат. И подозреваешь девушек в корысти. Не веришь, что они любят тебя, а не твои деньги. Плюс к тому ты уже давно американец. Если тебя это обижает, извини. Я к тому, что ты представления не имеешь о российском разводе. Зато преотлично знаешь, каково разводиться в Штатах. Адвокаты будут годами мотать нервы и обдерут как липку. Потом какая-нибудь тетка-судья обеспечит твою жену всем и навсегда. Сделает многое, чтобы ей жилось лучше, чем тебе. И ты боишься ошибиться, выбираешь самую правильную, самую скромную. Т