И вдруг Карина как сомнамбула поднялась со стула, вынула из платяного шкафа уже знакомую Кате синюю картонную папку и робко выложила перед Александриной. Та мельком взглянула на свои редкой красоты часы-браслет и рывком открыла вместилище драгоценностей Иванцовой. Сначала отложила две акварели – с облупленной советской беседкой и с новой хромированной остановкой под дождем. Потом еще три – какие-то пятна скручивались в спираль, были спиралью и снова раскручивались, становясь другими. Повернулась к Трифоновой:
– Ничего не хочешь выбрать? Ага, они подписаны, все нормально.
Катя вынула лист с двухэтажным старым домом, тающем в ливне. И обнаружила нечто новенькое – тот же дом, когда вода с неба валиться перестала. Он стоял, как осевший мартовский сугроб. И почему-то до зуда хотелось, чтобы этот каменный лед исчез совсем, открыл перспективу.
– Сколько? – Александрина явно заторопилась, еще раз посмотрев на часы.
– В смысле? – не поняла Карина.
– Сколько ты хочешь за эти семь акварелей? – неожиданная покупательница смотрела девочке в глаза.
– Не издевайтесь, – Иванцова опять шмыгнула своим большим курносым носом. – Вы из жалости.
– Я похожа на благодетельницу? – Александрина сунула под этот самый нос свои бриллианты. – Мне делать нечего, только скупать мазню каких-то соплюх? Копейки за халтуру никогда никому не заплатила и не заплачу. Назначай цену, минуту даю.
Трифонова смотрела на нее вопросительно, дескать, не перебарщиваешь?
– В городе стали часто ломаться терминалы. А моя старушка любит заглянуть в кофейню. Так я на всякий случай снимаю наличку заранее, – безмятежно объяснила Стомахина. И сурово воззрилась на опешившего автора: – Итак?
– По тысяче? – прошептала Карина.
– Идет.
Александрина вынула из сумки черный кожаный кошелек, из него – две пятитысячных купюры и положила перед впавшей в ступор Иванцовой. Улыбнулась подруге:
– Госпожа Трифонова, позвольте подарить вам две акварели в знак благодарности, сами знаете за что. Свои пять я забираю. Все, у меня больше нет ни минуты. Я позвоню вечером, часов в десять. Пока. – Она еще раз внимательно посмотрела на Карину: – Удачи, москвичка.
Александрина стремительно исчезла и вслед ей Катя и Карина хором взвыли:
– Спасибо.
Трифонова огляделась, будто впервые видела приемную. Светлые стены, модная светлая офисная мебель, встроенные в потолок светильники, окно во всю стену. И в этой современности – встрепанная, опухшая от рыданий девочка с вечными проблемами.
– Екатерина Анатольевна, кто она? – испуганно спросила Карина.
– Женщина, ставшая самой собой, – вздохнула Трифонова.
– Простите меня!
– Вы прощены. Я пойду. Закрывайте тут все и бегите домой. Завтра не опаздывайте, – говорила Катя, снимая халат, надевая пальто, сворачивая в трубочку акварели. – До свидания, Карина Игоревна.
– До свидания, Екатерина Анатольевна.
С Кариной провозились минут сорок. Трифонова вышла в сумрак осени и с удовольствием вдохнула холодный воздух, ощутив движение собственных ноздрей. И тут увидела на противоположной стороне переулка высокого худого мужчину с пышной седой шевелюрой. Подумала: «Какой симпатичный. Волосы абсолютно белые, хотя всего-то немного за сорок. Сорок три? Сорок пять? Обычная наследственность, а интригует. Так и тянет вообразить необыкновенную жизнь, которая заставила рано поседеть. Где-то я его уже видела. Пациент? Родственник пациента? Да, скорее всего, иначе не стоял бы напротив клиники. Ладно. Но очень, очень симпатичный. Ведь любит какую-нибудь женщину, а она его. Неимоверная красавица из богатой влиятельной семьи? Не иначе».
Она не пошла пить чай. Но шлялась по улицам вволю. Мысли были неуловимыми. Только какая-то начнет формулироваться и вдруг угасает. Давно с ней такого не случалось. Катя чувствовала то, что никак не удавалось выразить. И долго ходила в смеси блаженства и беспокойства.
Александрина позвонила в десять, как обещала:
– Как Мирон? – спросила Катя.
– Паинька. Сходил на совет директоров в гриме и очках на полморды, вообще затих, – отмахнулась подруга. И это значило, что все действительно наладилось хотя бы временно. – Кать, ты, надеюсь, шедевры своей секретарши в мусорное ведро еще не выбросила?
– Нет. Знаешь, они мне нравятся.
– Не предполагала, что ты остро реагируешь на современную живопись.
– А она такая? – удивилась Катя. – Странно, кажется, обыкновенные печальные картинки со смутной надеждой. Впрочем, не исключено, что мотание по Берлину, по его подвальным выставкам даром не прошло.
– Трифонова, это вообще-то ты? Берлин, подвальные выставки…
– «Не виноватая я!» – усмехнулась Катя. – Берлинский гид был сценаристом, журналистом и приятелем всяких творцов.
– Тогда держись за стул, – рассмеялась Александрина. – Я-то как раз собралась немедленно выкинуть свои пять листов. Но из клиники поехала за город, а тут небольшая вечеринка у родителей. Хотя еще дорогой бабушка, которая народная артистка, взглянула и сказала: «Какая нежность». Только она не специалист. А вот среди гостей таковой нашелся. Искусствовед, консультирует семейство по поводу произведений искусства. Увидел у меня в руках акварели, я как раз думала, куда их быстренько засунуть. И прямо вскинулся: «Что вы приобрели, Александриночка?» Я таким чуть ли не покаянным тоном: «Несколько работ молодого художника»…
– А почему покаянным? – удивилась Катя.
– Тут есть нюанс. К себе в квартиру мы с Мироном можем тащить что угодно. А в дом к родителям только то, за что им не будет неловко перед такими вот искусствоведами, – насмешливо частила подруга. – В общем, он акварели на свет рассматривал, крутил-вертел, разве что не лизал и не нюхал. Слушай рецензию, Кать. Это же музыка. Не бесспорно. Нарочито лаконично. Я так поняла, что «нарочито» – упрек. Строго, со вкусом. Написано мощными юными нервами, поэтому энергетика сильна. Но главное, он похвалил руку. Сказал, редкостно приспособлена рука. Почему-то долго не мог поверить, что автор девочка, а не мальчик. Я не думала, что в живописи что-то зависит от гендерной принадлежности. Вердикт таков – можно вешать в небольших интимных помещениях дома Стомахиных…
– Небольшое интимное помещение в доме Стомахиных – это туалет? – спросила Катя, вспоминая короткие толстые пальцы Иванцовой.
– В туалетах уже все висит. Бери выше – гардеробные и даже темные углы библиотеки. Так что передай своей мокрой курице, пусть трудится. У нее, кажется, действительно есть будущее.
– Ладно, окрылю при случае. Когда снова запаникует, – уверила Катя. – Александрина, только один вопрос. Ты можешь еще секунду поговорить?
– Давай скоренько, я заперлась в ванной. Но вот-вот все решат, что я тут моюсь.
– Ты виртуозно заговорила Карину. Мне когда-то очень помогла. Почему с Мироном не получается? – выдохнула Трифонова.
– Представления не имею, – вдруг с искренней мукой простонала Стомахина. Это прорвалось через толщу бодрости и радости, вероятно, доставив ей настоящую боль.
– Все, хватит. Извини, – почти крикнула Катя.
– Теперь уж дай закончить, – не согласилась Александрина. – Ты меня неплохо знаешь. Когда я вижу человека в унынии, мне физически плохо. И я сразу начинаю его веселить, что ли. Так, эдак, нащупываю, от чего ему полегчает. И успокаиваюсь, только когда он начнет улыбаться. А с Мироном вечно чувствую себя никчемной дурочкой. Может, ты объяснишь мне почему?
– Ты его любишь, – сказала Трифонова. Вернее, само сказалось, пока она готовилась думать и отвечать.
– А я полагала, что вышла замуж за богатого наследника по расчету.
– Ты его любишь, – повторила Катя.
– Да, люблю, – изумленно произнесла Александрина, будто дитя впервые читало по слогам. – И что теперь делать?
– Теперь делай что хочешь. Счастливая ты. Любовь – это самое прекрасное, что бывает с человеком. Быть любимой – ерунда, поверь, я это выстрадала. Любить, пусть безответно, только бы любить. Иначе чувствуешь себя не живой, а мертвой, – четко выговорила Катя.
Отключилась и пошла спать. У нее не хватило сил даже всплакнуть.
И еще одна суббота прошла с инженером Колей, а воскресенье с айтишником Егором. Парни действительно разговорились. Один возмущенно бубнил, какие немцы жадные. Они очень мало платили россиянам, даже тем, кого сами выучили. Их работягам в Германии доставалось больше, чем нашим инженерам.
– Катюша, меня изумляет бесстыдство. Мы ведь не вчерашние китайские крестьяне. Но они упорно делают миллионы евро на нашей дешевой рабочей силе. Унизительно чувствовать себя таковой.
– Коля, попробуй сменить фирму, если невмоготу. Психологи советуют делать это раз в пять лет, – вздыхала Трифонова.
Второго изводили сотрудники. Фрилансерам он не доверял. Явно развлекаются целыми днями, а вечером, полупьяные, наскоро выполняют задания. Поэтому решился создать маленький офис и усадил туда двух мальчиков и одну девочку. Почти успокоился, когда они оказались на глазах. Но ребята вскакивали в шесть и исчезали в две минуты седьмого. А дела еще не кончились. Им же было глубоко наплевать на это. Отработали секунда в секунду, и привет.
– Катенька, так нельзя. Люди должны гореть общим делом. В конечном итоге оно должно кормить их всю жизнь. Да, пока я не могу им много платить. Но они не для меня, а для себя стараются. Со временем станут руководителями отделов.
– Егор, ты владелец. Они – наемные работники. Бежина читал? «Никакой дизайн не поменяет вас местами», – если девушка начинала цитировать писателей, значит, ей нечего было посоветовать.
На самом деле труды обоих этих мужчин ее мало занимали. По тяжелой голове Трифоновой шлялась пословица: «Хрен редьки не слаще» в компании трусливой идеи бросить жребий. В Кате давно работал московский таймер. Столичный ритм она ощущала кожей. Хотя при чем тут ритм? Уже Коля брал ее руку, прижимал к своей груди и долго не отпускал. А Егор, когда она споткнулась, недвусмысленно крепко поддержал за талию. Еще по одному свиданию, и оба, судя по манерам, вежливо пригласят ее в постель.