Мы стояли в светелке неподвижно, она смотрела на меня, в первый момент от неожиданности не поняв моих слов.
— Мы ведь только что познакомились, — сказала она. — Ты меня совсем не знаешь. И я тебя.
— Чтобы познакомиться, — сказал я, — у нас вся жизнь впереди.
Все, что я ей говорил, было сюрпризом не только для нее, но и для меня самого.
— Ты только не говори «нет», — продолжал я, словно произнося текст выученной роли, — подумай, думай, сколько хочешь, ну, не год, конечно, да хоть три месяца, хоть пять, а потом ответь «да».
— Обычно за девушкой ухаживают... — сказала она несколько неуверенно.
— Буду, обещаю.
— Цветы ей дарят, знаки внимания оказывают...
— Конечно, — сказал я. — Все впереди.
— В любви объясняются...
— Я объяснюсь, вот только слова подберу, пока ты думаешь. Если хочешь, приедем в город, буду просить твоей руки у твоих родителей.
— Я сирота, — сказала Нина.
— Ну, как вам молоко? — спросила хозяйка из сеней.
Тогда я взял из Нининых ладошек банку с молоком.
— Осторожно, — сказала Нина, — налита с верхом.
Я загадал: если выпью, не пролив ни капли, она согласится.
Ни капли не пролил.
И сказал хозяйке за дверь:
— Лучшее молоко в мире.
Пляж
Ночью не спалось мне, дождался я утром, пошел с этюдником куда глаза глядят; впрочем, было мне известно: тут, куда по берегу ни пойти, придешь к Нининому дому. Утро было теплое, день ожидался жаркий.
На узкой прибрежной полосе пляжа под высоким срезом бережка на покрывалах узорчатых загорали Энверов и Тамила. «Интересно, — подумал я, — всем они так постоянно попадаются, или только мне?».
— Да ты и сама знаешь, — говорил он ей, — что есть существа высшие, а есть низшие, и мы с тобой принадлежим к высшей касте. Я по роду занятий, своих и родителей, по происхождению, а ты по природным данным.
— По природным данным? — переспросила она его почти механически, думая о чем-то своем.
— Ведь не у всех, — отвечал он, — такие округлые плечи, бедра, грудь при тонюсенькой талии, например. Не у всех такая потрясающая походка, ты ходишь, как танцуешь.
— А что такое низшие существа? — спросила она.
Я ответил с высокого бережка:
— Амебы, дафнии, простейшие, инфузории.
— Черт, он опять идет на свои этюды, — раздраженно промолвил Энверов, — следит он за нами, что ли? Может, ему врезать? Я какой только борьбой не занимался.
Тамила встала, сказала мне:
— Да иди уже ты на свой пленэр.
А потом ему:
— Здесь ни к кому со своей борьбой не лезь. Тут интеллигентные люди собрались, ты понял?
И пошла к воде.
Мы оба глядели ей вслед, смотрели, как идет она танцующей походкой, высоко держа красивую коротко стриженую головушку свою. Она вошла в воду, поплыла, порывисто взмахивая руками.
Едва отошел я, как попался мне еще один зритель тамилиного купания, человек, произносивший реплику про Гурджиева по фамилии Филиалов. Он стоял как вкопанный, поздоровался со мной, не отводя глаз от плывущей.
— Какой, однако, неподходящий спутник у этой прелестной девушки, — сказал Филиалов.
— Вы с ним знакомы?
— Я таких видел не единожды. Они все одинаковы, но этот много хуже остальных. Я имел возможность хорошо его разглядеть и вслушаться в слова его, он очень интересовался Гурджиевым, по поводу гурджиевских сочинений, метода и личности как таковой, со мной не раз и не два общался. Еще интересовался он Фаустом, магией и собственно сатаной, — тут Филиалов усмехнулся (мне показалось — не к месту).
— Вы думаете, он из тех, кто мечтает сатане душу продать? Или уже продал?
Филиалов, отведя взор от выходящий из воды Тамилы, посмотрел на меня. Я не увидел бликов в глазах его, мне это не понравилось.
— Полно, молодой человек, — сказал Филиалов, внезапно повеселев, — чтобы продать душу дьяволу, нужно, как минимум, иметь душу.
Тамила выходила из воды, мокрая, обведенная солнечным светом, Энверов шел ей навстречу с махровым полотенцем.
— Через день, — сказал Филиалов, — я читаю лекцию о механизмах, заводных игрушках и просветительской философии механицизма. Приходите. Кстати, думаю, что и этот поклонник прекрасной нашей Тамилы явится всенепременнейше. Если захотите, станете в начале лекции моим пятиминутным ассистентом, поможете с курочками и лягушками.
— С какими курочками и лягушками?
— С заводными. Будем их, знаете ли, ключиками заводить. У меня их много. Целая орда.
Слегка прихрамывая, он удалился.
А я, выбрав самый старый, неказистый, покосившийся сарай, только и успокоился, написав серебристые крыла видавшей виды крыши. Сарай на моем этюде растворялся в зелени, в воздухе, совершенно утерял светотень, объем, вес, не о них думал я в то утро, а о любви.
Девять рядов до Луны
Актовый зал женской гимназии, служившей мне гостиницей, набит был под завязку, желающих услышать доклад об основоположниках дизайна как такового оказалось более чем достаточно. На сцене стоял высокий столик для докладчика с высоким канцелярским стулом, напоминавшим сидение в баре (бары видели мы в кино и в журналах вроде «Domus’a»), висел экран, ждал своего момента диапроектор, но начало непривычно затягивалось, — по обыкновению, все сообщения начинались у нас с самолетно-вокзальный точностью. Зал уже зашумел, зарокотал, когда вышел один из координаторов нашего семинарского действа и произнес:
— К сожалению, докладчик по заявленной в программе заседаний теме «Девять рядов до Луны», всем нам известный советский теоретик и популяризатор дизайна, не смог сегодня приехать, мы приносим всем вам, дорогие слушатели, свои извинения. Однако, решено было доклад не отменять, поэтому сейчас на близкую не состоявшемуся сообщению тему перед вами со своим эссе выступит Тамила Николаевна Доренко из Ленинграда.
И вышла Тамила, — в лиловом шелке, темном бархатном узкоплечем пиджачке, с пылающими щеками.
— К сожалению, — так начала она свое выступление, — я не знакома с полным текстом докладчика, вместо которого придется вам послушать меня, хотя реферат его я читала. Как вы догадались, очевидно, по названию, в большой мере речь должна была пойти о Бакминстере Фуллере, авторе известнейшей статьи «Девять рядов до Луны», о котором уже говорил перед вами Александр Сергеевич Титов, а также о других великих архитекторах, ставших основоположниками дизайна: Петере Беренсе, Вальтере Гропиусе, Мисе ван дер Роэ и Ле Корбюзье.
Фуллер, признанный гуру новейшей архитектуры и дизайна, автор понятия «синергетика» (которая тоже нашла свое отражение в пределах программы наших семинаров), увлекался разнообразными парадоксальными статистическими выкладками и оставил нам кроме своих блистательных разработок ряд весьма оригинальных книг; я перечислю некоторые из них: «Четырехмерное время», «Похоже, что я — глагол», «Интуиция», «Послание детям Земли», «Тетрасвиток», «Космический корабль Земля: техническое руководство».
Но поскольку сообщение мое возникло неожиданно для меня самой, граничит с импровизацией, я изложу вам свою, совершенно женскую версию рассказа о наших великих путешественниках, связанную с женщинами, с их спутницами, теми, о которых мне, волею судеб, известно.
Зал притих, все навострили уши, в первых рядах вытянулся в струнку (а он и так держался, как аршин проглотил, выправка от природы) ее бывший возлюбленный, должно быть она сочинила это свое эссе о женщинах и дизайне думая о нем, о своих мечтах, что вот будут они вместе, единомышленники... ну, и так далее.
— Бакминстер Фуллер, — продолжала Тамила, — подсчитал, взяв за основу средний рост человека равный 170 сантиметрам, что если люди встанут, как в цирке гимнасты, на плечи друг другу, то человечество образует девять рядов до Луны. Некогда, когда людей на планете было меньше, и рядов было меньше, но к концу XX века и началу XXI число их может дойти до двух десятков; но во время написания фуллеровской статьи рядов было семь, в них входили и наши герои, а также их женщины, о которых я сейчас расскажу.
И поскольку начали мы с название доклада, оно же — название книги Фуллера, не по хронологии, не по порядку, но в честь Баки, как его называли, я начну с его дочери и его жены. Потому что мое эссе — о дизайне, о жизни, смерти, ревности и любви.
Щеки ее пылали, сиреневый куст на ветерке стучался в окно, словно хотел войти, потому что знал, как мы все, что Тамила возникла из сирени.
— Волею судеб, — продолжала она, — я читала, что время дискретно, мне объясняли смысл слова «дискретно», но по-настоящему поняла я — и утвердилась — в этом свойстве времени на примере виденных мною фотографий Ричарда Бакминстера Фуллера. Сначала полумальчик-полуюноша, гимназический отрок, потом красивый молодой человек, спортивный, с высоко поднятой головою; промелькнул было портрет между молодостью и зрелостью, волосы тронула седина, лицо еще то же — и всё. Дальше изображения исчезают, Баки выныривает из времени в пятидесятые, уже в старости, седой ежик волос, гуру, морщины, монументальные черно-белые портреты, одно цветное фото — два старых человека — с улыбающейся Энн.
В конце двадцатых годов, когда был он безработным, неудачником без средств к существованию, когда его красавица жена родила вторую дочь Аллегру, а первая любимая доченька Александра умерла, годовалая, от воспаления легких, и он винил себя в ее смерти, потому что жили они бедно, неустроенно, в жалких холодных меблирашках тесного пыльного район Чикаго, он сначала запил, а затем хотел покончить жизнь самоубийством.
И впечатление такое, что он действительно покончил с собой, он исчез, пропал, верите ли, ни одного фото в зрелости. Вернулся под старость.
Студентом он был лихим, его то отчисляли, то уже собирались отчислить, за ним водились дон-жуанские подвиги, он знакомился и на пари заводил романы с модистками, хористками, девчонками из варьете. В 1914 году он познакомился с Энн Хьюлетт, красавицей, она была легкая, тоненькая, ему по плечо, а эти шляпы с полями, глаза из-под полей кинематографических... В 1917 году они поженились и, прожив вместе 66 лет, умерли в один день.