Мы знали наизусть слова, обозначавшие главные принципы эстетики дзен: ваби (красота бедности, суровая простота, шероховатость и одновременно изысканность); саби (прелесть старины, печать времени), югэн (невыразимая словами истина, намек, подтекст, недоговоренность). С дзэн связана была и традиция любования: момидзигари (осенними листьями клена); ханами (цветами), цукими (луной) и юкими (тихими снегами).
Ребенок родился похожий на театральную маску театра Но, — с узкими глазками и точеным плотным носиком. Нина боялась, всё ли у него в порядке, считала пальчики на ножках и ручках. Мальчик плакал мало, вот только говорить начал очень поздно. Он хорошо нас слышал, поворачивал головку, когда мы его звали, оглядывался на мяукающего кота. А сам молчал.
Утром перед работой с ним гуляла работающая на полставки мама, вечером я: Нине было тяжело тащить коляску и младенца, отнюдь не худенького, с шестого этажа, лифта в доме не было.
Днем Нина одевала его, одевалась сама, открывала балконную дверь, так гуляли они, стоя, она в шубке, он на ручках. «Смотри, какой чудесный снег, — говорила Нина младенцу, — это наше юкими, давай любоваться тихими нашими белыми снегами».
В тот день я пришел с работы чуть раньше, услышал за дверью непривычный рев полуторагодовалого Сереженьки, Нина носила его по комнате, он вырывался, тряс руками, подпрыгивал, орал.
— Чего он хочет? — спросил я, стоя в дверях.
Тут ребенок наш выкинул в сторону окна ручонку повелительным жестом Медного всадника и вымолвил:
— Юкими!
Обомлевшая Нина поднесла его к окошку, он тотчас успокоился и уставился на заснеженный дворик.
— А я-то думала, — сказала просиявшая матушка, — что первое слово его будет «мама»...
Тут младенец, слегка откинувшись, глянул на нее, обратил на нее благосклонное внимание, схватил ее за щеку и произнес:
— Мама.
— Вот дождались! — вскричал я от двери. — Может ты, красавчик, и отца, наконец, признаешь?
Ребенок повернулся ко мне, махнул в мою сторону императорским жестом ручонкой своей и сказал:
— Пама!
С этого дня он начал говорить, как все дети, развлекался и звукоподражаниями, мяукал коту, лаял уличным собакам, каркал, чирикал, бибикал.
Капля
Дочь родилась у нас, когда Сереже было 4 года. Нине второй наш ребенок дался тяжело. Она окончательно ушла с работы, какие там полставки, четверть ставки; ей пришлось лечиться после родов, были трудности и с позвоночником, и с давлением, мучила ее мигрень, ухудшилось зрение, она мало-мальски выправилась лет через пять. Я брал халтуры на дом, подрабатывал где мог. В частности, подрядился в одной архитектурной проектной конторе выполнять пятиметровой длины панораму Владивостока, всем всегда нравились мои перспективы, освоил я и архитектурную, с превеликим удовольствием изобразив небо с кучевыми облаками, которыми всегда славятся города и села, стоящие у воды. Еще научился я готовить и немалые способности по кулинарной части в себе открыл.
Время было трудное, отхлестали чернобыльские дожди (в лето 1986 года на даче, а мы снимали комнатенку с верандой в Дибунах, бабочек не было вовсе, лопухи выросли колоссального размера, и всюду видели мы колонии каких-то немыслимых инопланетных грибов, лиловые поганки, лимонно-желтые, страшное дело), промчалась неразбериха перестройки, уплыли по реке времени пустые магазины начала девяностых, пронеслась по городу (да и всем городам) волна уличных убийств с грошовыми, стоившими жизни, грабежами.
Однако, дети наши выросли, отучились — при полной неразберихе со школами, где восьмилетка, где одиннадцатилетка, открывающиеся и закрывающиеся гимназии. Учились и Сережа, и Леночка прекрасно, он окончил университет, она — Политехнический. Когда появились внук и внучка, дети уже разъехались, Леночка с мужем жили в Пушкине, работали в Пулковской обсерватории, а Сергей с женой сначала наезжали, подрядившись, в заграничные командировки, а потом и вовсе переехали, шло к тому, чтобы так и остаться жить в Дании. Вот их дочку, внучку нашу Капитолину, получали мы время от времени, то на месяц, то на полгода, то на год, что для нас было несомненно счастливым обстоятельством. Какие бы сложности и неувязки нас ни подстерегали, один вид золотистой головенки с кудряшками — особенно против света — снимал всё, жизнь становилась прекрасной. Капитолину звали мы Каплей.
Капля, девочка востренькая, фантазерка, больших печалей нам не доставляла, хотя была с характером и раз в году болела какой-нибудь немыслимой ангиной, корью или ветрянкой. Мне было страшно: а вдруг Нина заразится? Но обходилось. Читать Капля начала рано, на даче была в детской компании заводилой. Мы разделяли ее увлечения. Толклись вместе с ней в цокольном эрмитажном древнеегипетском зале с мумией. Я лепил и отливал из гипса маленькие фигурки ушебти, кошкоголовой богини Баст, песьеголового Анубиса. Мы их раскрашивали. Одну из фигурок мой знакомый стекольщик отлил из темноголубого матового стекла. И я, и Нина изучали египетскую письменность, обменивались иератическими записками с Каплей. Я научил ее писать симпатическими чернилами, макать старинное перышко перьевой ручки в молоко или тыкать им в луковицу; надпись была невидима, стоило бумагу нагреть — текст проступал на белом листе.
Потом пошел период романов. Капля строила их почем зря. Об имени лорда я уже вспоминал. Был там еще злодей, которого звали сэр Сам Мерсет Мойэм.
— Мойэм и Стирайэм, — сказал я. — Два злодея-близнеца. Лучше, если вообще двойняшки. Различить можно только по родинке на попе.
— Что ж ты надо мной смеешься? — Капля надулась и вышла на кухню.
Впрочем, была она отходчива, быстро вернулась.
— У тебя там только герои? — спросил я. — Героини тоже есть?
— Вот будешь читать, увидишь, — сказала она загадочно.
— А я буду читать?
— Конечно. Ты ведь будешь к моему роману иллюстрации рисовать. Ты обещал.
Когда я был занят, чертил или делал эскизы, а Капля приходила и что-то говорила, я не вслушивался, поддакивал, не вникая, наобещать мог что угодно.
— Героини там вот именно двойняшки, — сообщила наша Дюма-внучка. — Сью Причард и Причард Сью.
— Лучше Пью и Сью, — предложил я.
Пропустив Пью мимо ушей, она продолжала:
— Одна белокурая, другая чернокурая. Кудрявые обе. С локонами до плеч.
— В одном известном старинном романе, — сообщил я, — действовали две Изольды, одна белокурая, другая белорукая.
— О! Домодедов! — вскричала Капля. — Как мне нравится! А если я это спишу? Украду, то есть?
— Это называется плагиат. Спиши, конечно. Писатели все друг у друга сдувают почем зря. Из глубины веков идет традиция.
В романе Капли отважно сражались два розенкрейцера, Розенблюм и Розенфельд.
— Откуда фамилии взяла? — осведомился я.
— В девятом «Б» есть девочка и мальчик с такими экзотическими фамилиями.
— Капля, а ты у нас не антисемитка?
— Вот еще, — отвечала наша внучка, — антисемиты во время войны дедушку и бабушку Эдьки Когана хотели убить, они фашисты, а я нормальная.
Еще один персонаж звался Брандмауэр. Дюма-внучка заканчивала повесть «Приключения принца-мореплавателя» с главами «Расхищение сокровищ» и «Приручение чудовищ».
Она мечтала написать повесть «Знаки Злодияка», где главным героем был бы злой волшебник Злодияк, чей особняк сторожил карликовый цепной дракон Фуфель.
— Там еще будет, — сообщила она, — писатель Фаустовский.
— Все решат, что он алхимик или химик.
— Может, он по образованию химик, — предположила Нина, — а по призванию писатель?
— А по роду занятий сторож, дворник или кочегар? — предположил я.
— Не умножайте сущности, — сказала внучка наша, уже прочитавшая про бритву Оккама, — писатель и всё.
— Недавно мне приснился сон про новую книгу. В нем Землю заселяли колонисты разных цивилизаций из разных Галактик. Временами они по древней привычке предков опять начинали воевать друг с другом. Поэтому все войны человеческие — звездные войны.
— Мне больше нравятся книги о мирных временах.
— В книгах о войнах, — убежденно промолвила она, — больше приключений.
Подумав, она сказала, противореча самой себе:
— Может быть, люди воюют потому, что ищут приключений.
— Нет, — возразил я, — человек потому воюет, что у него в башке то корова пасется, то саблезубый динозавр вылетает всё и вся пожрать.
Она опять задумалась, потом, помолчав, произнесла:
— Я придумала новую специальность ученого: эхолог. Он изучает эхо, охотится за ним, — у колодца, в пещере, в лесу, в городских подворотнях, дворах и дебрях. В конце концов он спасет мир, не пустив в него эхо зла.
Я не всегда понимал ход ее мыслей.
Городок в городе
— Домодедов, а что такое популярная механика? — спросила Капля.
— Музыкальный ансамбль, — сказала Нина.
— Название лекции на одном из семинаров в Свияжске, где мы с бабушкой познакомились.
— А еще?
— Еще?
Она протянула мне клочок бумаги, филькину грамотку, выведенный детским почерком адрес и название: «Музей популярной механики, арт-механики, кинематонов, кинематической игрушки».
— Что это за улица? где это?
— Недалеко от Московских ворот, кажется. Сейчас на карте посмотрю.
— Деда, мы поедем туда? Ты поедешь со мной?
Конечно, я с ней поехал.
— Какие странные фамилии на «ж», — сказала Капля, глядя в окно троллейбуса, неспешно следующего по Московскому проспекту, — Житков, Жур, Железняк, Жеймо, Жербин, Живанши.
— Еще Жухрай, — сказал я. — Странные фамилии есть на любую букву.
— Почему-то на Московском проспекте я всегда думаю о фамилиях.
— Может, тут в старину водили по этапу заключенных? — предположил я. — Из Литовского замка, например. Их выкликали по списку, они отзывались. И ты зачем-то из дали времен это слышишь.
Летом в ненастные дни мы играли в знаменитых людей. Иногда я играл всерьез, чаще честно Нине и Капле поддавался.